Вильгельм Мах - Агнешка, дочь «Колумба»

— Комедиант.

Она непроизвольно подымает чемодан, словно собираясь толкнуть или отпихнуть его. И так же непроизвольно Балч отступает в сторону. В комнате совсем темно. И несмотря на темноту, непостижимо яркая картина прочно отпечатывается в памяти. Плечо, выцветшая зелень кителя. Виток веревки. Коричневое пятно на двери, пониже ручки. Скрипит пол в классе от быстрых шагов. Порыв ветра. Холод на щеках, холод и обжигающий огонь в глазах. Дождь.

Как дождь, так у Пащуковой бабьи посиделки. Оттого у Пащуковой, что Пащук редко сидит дома, женщины это знают, и сама Пащукова, которой это лучше всех известно, всегда гостьям рада. Хозяин либо засветло уходит к рыбакам на озеро, либо до поздней ночи околачивается в замке или сидит у шурина в кузнице. Кузнец был женат на младшей сестре Пащуковой, а теперь, после смерти жены, заглядывается на Пелю. Народу в Хробжичках мало, выбора никакого, вот и женятся люди как придется, даже если и в свойстве между собой. Герард еще человек молодой, дети у него погибли, о чем — по совести говоря — искренне жалели лишь родители Пащуковой, старики Лопень, а сам Герард и Пащуки, оплакав горе, с облегчением вздохнули. Пащуки — потому что, слава богу, новых ртов кормить не придется, а Герард… что ж, куда вольготней вести холостяцкую жизнь, чем быть вдовцом с ребятишками. Ох, и язвы мои соседушки, думает Пащукова, разливая в кухонной пристройке жидкий кофе с молоком по кружкам, не успеешь отвернуться, не успеешь кофе этот им под нос сунуть, а уж они пойдут о тебе трепать языком. Она думает так со злостью и восхищением, потому что прекрасно знает этих кумушек, да и слышит, не отходя от плиты, с пятого на десятое, о чем они там, за столом, судачат; а если б и не слышала, она и так все знает — сама ничем от них не отличается. И она уже обдумывает, к чему бы еще привлечь бабье любопытство. Э, да они сами ей помогут, стоит лишь всем собраться — столько интересного кругом творится. Конечно, сами ей помогут, она уже сейчас слышит, как перешептывающиеся за столом бабы, оставив в покое кузнеца и Пелю, занялись Балчем, а про Балча, хо-хо, только начни — до ночи не остановишь.

В сенях слышны стремительные мужские шаги — да это Пеля, как казак, ходит, не бойтесь, бабоньки. Пеля хлопает дверью и, не обращая внимания на кумушек, кричит прямо с порога:

— Мама, есть.

— Возьми лапшу в печи. Где была-то?

— В магазине.

— С Пшивлоцкой, что ли, дружбу водишь?

— Дружбу! Магазин сдаю, счета.

— Чудеса. Павлинку не видала?

— Она детей спать укладывает.

— Долго, поди, провозится.

— Ей Семен помогает.

Коздронева, а вслед за ней и другие женщины двусмысленно хихикают.

Но вот наконец пришли и Павлинка, и Бобочка с Улей, потому что какие же суды-пересуды без Бобочки. За Павлинкой притащился от нечего делать Семен, да Семен не в счет, он уселся в углу и сидит там: то на гитаре побренчит, то малышку Геню на сапоге покачает — любит детей этот Семен. Геня что-то сегодня невеселая, носиком клюет, спать ей хочется, и бабка ее, Лопенева, тоже засыпает на ходу, даже четки из рук вываливаются; она и уводит девочку в боковушку. Семен, молчальник, не в счет, дед Лопень, который кочергой шурует в печи, тоже не в счет, потому что стар и глух. Он уставился на гаснущие угольки, следит, как подергиваются они серой пеленой, ну ровно глаза у кур в сумерки. А что там бабы будут делать, он и так знает, насмотрелся уже, не в первый раз. Как у Пащуковой осенние посиделки, так начинается ворожба да гаданье, хоть до святого Анджея еще далеко. Но без этого и Бобочка не выдержит, да и бабы не допустят.

— В понедельник погадаешь — себе счастья нагадаешь, — подкатывается к старухе Пеля. — Ну, бабка, давай.

— Пусть тебе солтыс поворожит.

— Нужен мне твой солтыс, — хмурится Пеля.

— Кофе кому еще налить? — поспешно переводит разговор Пащукова. — Есть не предлагаю, все, наверно, после ужина.

— В голодную пору пригласишь поесть? — язвит Бобочка.

— Эх, какая разница! — сокрушенно машет рукой Коздронева. — У нас что перед жатвой, что в жатву — все одно.

— Пащуковой-то хорошо, Пащук в господской милости, — вступает в разговор кривобокая, высохшая, как мощи, бабка Варденга. — У них небось мука всегда есть, хоть каждый день лапшу вари.

— Как бы не так! — защищается Пащукова и, укротив гордыню, признается: — По морде господская милость моего нынче съездила, аж распух весь.

— Что посеешь, то и пожнешь. Моего-то внучка, Мундека, солтыс и пальцем тронуть не посмел, а ведь он помоложе.