Вильгельм Мах - Агнешка, дочь «Колумба»

— Ну и язык у вас, Бобочка.

Бабы хихикают, вроде бы и смущенно, но с удовольствием, поглядывая то и дело на Семена — слышит ли. И вдруг не Семен, а дед совершенно бодрым голосом неожиданно отзывается от печи:

— А вот раз за Бугом, в Усичанах, мужик бабе язык прострелил.

— Да что вы, дедушка. Как же так?

— Слишком длинный был и вечно наружу торчал.

Бобочке волей-неволей приходится проглотить намек, пропустить мимо ушей обидные бабьи смешки. Пытаясь вернуть надлежащее к своей особе уважение, она утихомиривает женщин и сама разрешает все сомнения. Стоило ей перевернуть восковую фигуру, как тень на стене приобрела предельно ясные очертания.

— Кузнец, — подтверждает Бобочка первую догадку, — да только глядите, не молоток это, а наковальня. Наковальней он для тебя будет, Пеля, не молотом — значит, сможешь ты его ковать, как захочешь.

Но Пелю это не радует. Она разочарованно, с пренебрежением пожимает плечами.

— Погадайте мне, бабушка, о том единственном, что у меня на сердце, — тихо просит она.

— Это я тебе так погадаю, без воску. Слушай: решетом воду носить, мешком ветер ловить и о неверном думать — толк один. За кузнеца держись, раз он тебя хочет. Вот и все. Теперь давай ты, Павлина. Погадаю на иголках, для разнообразия.

— Для Павлинки надо шесть иголок, — бормочет Пащукова.

Недремлющий Семен, который как будто не обращает на женщин внимания, сильно рванув струны, заставляет Пащукову замолчать.

Откуда-то появились две иглы. Бобочка осторожно кладет их на поверхность воды, и все кумушки, подражая ей, затаили дыхание. Иглы держатся вдалеке друг от друга, не тонут, все как полагается. И тогда Бобочка торопливо заводит свои колдовские присказки:

— Иди игла к игле… острый острое найдет, за богатого пойдет, а столкнетеся боками, обойдетесь бедняками, если мимо пройдет, в девках семь лет проведет…

Иглы, как живые, потихонечку, то вздрагивая, то замирая, наконец сталкиваются остриями.

— Быть тебе, Павлина, богатой, — объявляет Бобочка.

— Она и так богатая.

— Да чего там… Отстаньте, — смутившись, беспомощно отмахивается Павлинка.

— Шляхтича подцепишь, Павлинка, — вслед за матерью язвит Пеля. — Наверно, Семена.

— Семен выше метит. Может, и доберется.

— Доберется… Сверху больней падать…

— А Павлинке в утешение дочку полугодовалую на крестинах подержит.

Гитара умолкает, и в ту же минуту мокрая тряпка, метко брошенная Семеном, плюхается прямо в миску, обдавая фонтаном брызг разошедшихся женщин. Крик, шум, переполох.

— Пятерых воспитала, — говорит Павлинка, когда стихают смешки и ругань, — и шестая не пропадет. А вас всех, соседушки, раз у вас память такая хорошая, приглашаю на крестины.

Вот когда подымается настоящая суматоха! Не слышно больше ни ветра за окном, ни шума дождя.

— Когда ж это будет? — спрашивает взволнованная не меньше других Пащукова.

— Да в какое-нибудь воскресенье перед рождественским постом. Может, даже и в следующее.

— Глядите, да вы только поглядите… А где? Неужто в Бялосоль с ребенком поедешь?

— В Хробжицы. Надоели мне эти раздоры.

— А не боишься? После вчерашнего?

— Януарий хробжицких защищал.

— Разрешит ли еще солтыс…

Все помрачнели. В воцарившейся тишине неожиданно раздается дрожащий Улин голос:

— А я?

— Тише, ты, — топает Бобочка ногой. И только Павлинка сразу догадывается, отчего встревожилась Уля, и ободряюще ей улыбается:

— Тебя я тоже приглашаю, Уля.

— Раз так, — радуется Бобочка, — я теперь сама себе поворожу.

Она стягивает дырявый войлочный башмак с черной жилистой ноги, поворачивается спиной к двери.

— Порог, порог, — тихой скороговоркой, словно читая молитву, бормочет она, — поворожи мне с ног. Носком к порогу, добрая дорога, а каблуком — разразит всех гром.

Бобочка размахивается и швыряет башмак, и в этот момент раздается стук в дверь. Вроде бы мирно дремлющий дед Лопень с неожиданной резвостью подымает кочергу и отбивает башмак на лету. В приоткрывшихся дверях, поразив кумушек, словно удар грома, стоит, как дьявольское наваждение, новая учительница. Она промокла до нитки, вода стекает с волос, с рукавов. И чемодан у нее мокрый, и кретоновый мешочек хоть выжимай.

— Добрый вечер.

— Добрый… — выдавливает Пащукова. — Вы с каким делом?

Войти она не приглашает, поэтому Агнешка, даже не поставив чемодана на пол, остается у порога.

— Я, скорее, с просьбой. Хочу снять комнату.

— Комнату? — с издевкой в голосе недоумевает Пащукова. — Что? У нас своих жильцов мало? Вот придумала.