Вильгельм Мах - Агнешка, дочь «Колумба»

И он еще спрашивает! Трясущимися руками Агнешка второпях хватает и швыряет в чемодан всякие мелочи. Присутствие Балча мешает ей, сковывает, нарушает целенаправленность движений.

— Я вас как друг предупреждал, — говорит Балч в ответ на ее молчание, — без меня вам здесь не справиться. И ни одному инспектору не справиться. Даже товарищу Травке.

…Травка! «Где посеют, там я и взойду». Секретарь Травчинский!

— А я было подумал, что вы такая смелая, такая самостоятельная, такая беспомощная, беззащитная… — Примирительные нотки сразу пропали, теперь голос Балча звенит сердито и насмешливо.

Агнешка тоже начинает злиться, но ей пока удается сдержать себя. Меня нисколько не касается, что́ ты думал, что́ думаешь. Мерзкие инсинуации.

— Не удалось Травке слету провести проверку. Увяла травка на корню. Ну, так что ж? Будете жаловаться? Подадите докладную, что понятия не имели, откуда эти дети? Ох, и удивятся они! Небось не поверят, что такая способная, образованная особа даже не знала, кого учит.

Балч долго молча ждет ответа. Потом закуривает.

— Ну, что скажете? Ах да, конечно: еще раз благодарю вас за солидарность перед лицом закона. Перед этим пьянчугой Мигдальским.

— Насчет пьянчуг, — взрывается Агнешка, — мы еще поговорим. В другой раз.

— Всегда к вашим услугам.

Спокойно. Только бы не разреветься. Сосчитать до десяти. Спокойно.

— Пан Балч, — овладев собой, ровным голосом произносит Агнешка. — Обидели вы сегодня этих ребят. Очень обидели. За три кило конфет преподали урок мошенничества. Вы и инспекторов обманули, и Травчинского, и меня. Но у лжи короткие ноги. Теперь-то я знаю, уважаемый солтыс, кого бойкотирует ваша деревня. И знаю, что буду делать.

Балч швыряет сигарету. Концом своей веревки он с яростью перерезает полосу дыма, замахивается снова и задевает борт покачивающегося над столом кораблика.

— Не прикасайтесь к нему! — бросается к Балчу Агнешка. Осторожно отцепив кораблик от лампы, она прячет его в кретоновый мешочек.

Балч встает, протягивает руки, словно хочет схватить ее за плечи. Его лицо искажено злобной гримасой. Глаза по-волчьи сверкают в окутавших комнату сумерках..

— Фантазия. Фанаберия. Глупости, — цедит он сквозь зубы, словно стараясь силой сдержать растущее раздражение. — Кораблики от подхалимов. Капризы. Оскорбленная невинность. Чувства. Вам бы хотелось всех посадить за школьную парту и учить азбуке…

— Жаль мне вас, — перебивает его Агнешка. — Так, значит, выглядит ваш принцип: в с е и л и н и ч е г о. А теперь послушайте меня: я буду учить только тех, кого стоит учить, и столько, сколько надо! А что касается чувств, то я сама решу, какие они должны быть.

— А я вам скажу…

И он все-таки опускает руки на ее поникшие плечи, сжимает пальцы.

— Не изображайте из себя монахиню.

Агнешка рванулась, высвободилась. Теперь их лица совсем близко друг от друга. Глаза у Балча стеклянные, поблескивающие, будто подернутые инеем. Он прерывисто дышит, и до ее губ долетает ненавистный сладкий, дурманящий запах.

— Вы пьяны. Стыдно.

— Вы же видите, что нет. Мне много надо, чтобы захмелеть.

— Вы пили.

— Это другое дело. Пил, черт побери. Я пью и буду пить, когда мне захочется, когда мне потребуется, когда мне заблагорассудится. Сегодня я пил из-за вас. Ну что? Нечего меня стыдить и поучать. Не нужно. Черт вас сюда принес.

— Хватит! — бледнея, перебивает его Агнешка. — Вы невменяемы. Мне не следует с вами разговаривать.

— О-о! Какое высокомерие, какая гордыня. Пани А. Жванец. Я слишком добр. Советую запомнить: я могу сделать с вами все, что угодно, в любую минуту, в любом месте, при всех. И никто даже пальцем не шевельнет.

Вдруг в один миг потемнело и в окна застучали первые капли дождя. Агнешка слышит свой слабый голос, и он кажется ей далеким, чужим; эхом, повторяющим движения ее одеревеневших губ:

— Это подло. Вы отравлены, больны. Вы беспрерывно, слепо мстите. Всем. Мне. Себе. И вы уже проиграли, Балч. Возьмите, вот ваш ключ.

Агнешка хватает мешочек с «Колумбом», чемодан и, спотыкаясь, бежит к двери. Порыв ветра хлестнул в окно косыми струями дождя. Балч преграждает Агнешке дорогу, раскинув руки, заставляет ее остановиться.

— Не надо… умоляю!

У него изменившиеся, широко раскрытые, искаженные страданием глаза. Агнешка невольно приостанавливается.

— Я хам, хам. Я хотел не так. По-другому. Вы должны меня простить. Должны!

Агнешка отвечает быстрее, чем успевает подумать, отчего именно это, а не какое-нибудь другое слово сорвалось у нее с языка, отчего промелькнула в глазах тень улыбки, мимолетное и бессознательное чувство жалости, а может, презрения, возникшее одновременно с открытием, которое в мгновение ока освободило ее от страха: