Вильгельм Мах - Агнешка, дочь «Колумба»

— Тотек. Я запрещаю тебе приходить сюда.

— Почему?

— Неужели ты не понимаешь? — И Агнешка указывает на потрескавшийся, низко нависший потолок.

— Да что вы! Выдержит. Я здесь стрелял — и ничего.

— Стрелял?! — ужасается Агнешка.

— Ну, не совсем. Капсюлями.

— Нельзя этого делать! Слышишь?

— Да вы не бойтесь, — растягивая слова, успокаивает ее Тотек. — В случае чего можно спрятаться в камине. Я как раз там умещаюсь. Во весь рост. Показать?

Но, словно передумав внезапно или чего-то испугавшись, он тянет ее в наиболее безопасный угол, к своим сокровищам. Здесь, за перегородкой, действительно гораздо уютней… Да ведь та серая от пыли стена — это книги, целая стена книг! Твердые обложки серийных выпусков. Гете, Шиллер, Гауптман.

— Только швабские, — презрительно сообщает Тотек, будто разделяя с Агнешкой общее разочарование. — Я их изо всех дыр натаскал, да зря.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Это прекрасные, ценные книги.

— Кто же их будет читать?

— Об этом мы подумаем.

— Э, чего там! Поглядите: вот где к н и ж к и. Мои. Дюма, Уоллес. — Фамилии он произносит на польский лад. — Вроде есть хочется. Вы не голодны? Хотите моркови?

— Давай.

Тотек подходит к колченогому столику, выдвигает ящик, вытаскивает несколько морковок, потом достает из кармана перочинный ножик. Очистив самую красивую, протягивает ее Агнешке.

— Этот ножик от папы остался. Вот был человек! Вы слыхали? Герой. Сейчас он, наверно, был бы генералом.

— Не каждый герой становится генералом, Тотек. Это вовсе не обязательно.

— Верно. Они все здесь дрались очень храбро. И Балч тоже.

— Всего лишь т о ж е?

— С него довольно. И так все его без передышки восхваляют. А мой папа погиб.

— Какой ты еще малыш. Война — это война, дорогой мой.

— А вы видали наше кладбище?

— Издали.

— А стоит посмотреть вблизи. Посчитать кресты, прочесть даты. Все в один день. Этих крестов больше, чем людей в деревне. Так что нечего ему задаваться.

— Как ты его не любишь!

— А вы?! — почти крикнул мальчик и тут же втянул голову в плечи.

Замолчав, они с хрустом грызут крепкую розовую морковь — оба здорово проголодались.

— Раз на то пошло, — доверительно начинает Тотек, словно по-братски разделенная морковь подняла их дружбу на высшую ступень откровенности, — я покажу вам еще одну книжку. Самую-самую лучшую. Но она такая… я даже не знаю, как сказать, читать ее можно только один раз. Второй раз не хочется, просто не могу я. Тоже папина. — Сделав такое признание, Тотек вытаскивает из дальнего угла ящика тоненькую, обернутую в серую бумагу книжку. Агнешка, улыбаясь, берет книгу, но, увидев название, хмурится.

— Вы знаете, про что это? Нет? Это давно было, в одном королевстве, в Дании… И этот принц… у него отца убили… а мать у него была нехорошая… — Голос у мальчика дрожит, прерывается. — Мать нехорошая…

И вдруг, бросив на стол недоеденную морковку, Тотек судорожно всхлипывает и закрывает лицо руками.

Агнешка нежно привлекает его к себе, кладет ему руку на лоб.

— Ты рано встал с постели, Тотек. У тебя жар. Возвращайся домой и ложись в кровать.

— Вы ничего не знаете. Я не люблю дома сидеть, не могу. Места я себе там не нахожу. Я сюда даже ночью прибегаю. Приходится. И сегодня в школе я вас обманул.

— Когда?

— …когда сказал, что жду второго урока. Я ведь знал, что с теми ребятами один обман. И Элька знает, и Томек. И все узнают. И всё свалят на вас. Я слыхал, что говорят в магазине. Моя мама…

— И всё свалят на меня, — перебивает Агнешка, с горечью повторяя его слова. Ее тон заставляет Тотека почти с яростью крикнуть:

— А почему вы не поселились там, где должны были жить? Почему вы согласились?

— Тотек! Что с тобой!

— А вы не понимаете?

Мрак — и вдруг озарение. Запоздалый сноп света, такого яркого, что даже голова кружится. Вот, значит, как. Значит, это близкое соседство не только ловушка. Оно должно создавать также — для остальных — мнимую видимость ее выбора, ее согласия. Теперь все ясно, все ужасающе ясно. Вчерашние оскорбления на вечере. Неприязнь Коздроневой, заговор женщин, не пустивших детей в школу. Если б знать, ах, если бы точно знать, кому преимущественно и в первую очередь выразила деревня свой протест. Ей? Это нужно выяснить. Убедиться. О, только теперь можно сказать, что игра стоит свеч. Агнешка хватает брошенную на стол веревку и судорожно сжимает ее в руках. Сердце начинает биться сильнее.

— Тотек, мне нужно возвращаться домой, немедленно. Пошли.