Маргит Каффка - Цвета и годы

— Выдумать такое.

— Но главное-то помешательство впереди. Отец его, старый нехристь, ребенка прижил от служанки, ты знаешь. Она тоже успела помереть, а сын сапожным учеником был, там, под Замком, — и недурно работал, прилежно, ремнем если хорошенько вытянуть, как хозяин его говорил. Так вот, Петер к себе его взял; еще на похоронах у старикова гроба, рассказывали мне, в ногах усадил, а сам у изголовья сел: ты тоже, мол, сын ему, как и я! А теперь жить взял к себе из мастерской, — в нахлебники, из доли наследства. Совсем распустился парень, пьет, трубку сосет, с прислугой по целым дням лясы точит, бьет баклуши, а твоя мать терпит — и это, и все остальное. Клари-то, дурой, всяк вертит, как захочет. Любит она его. Но чем это кончится?

— Да… чем только кончится?..

— Ты что это… что с тобой?

— Не знаю, бабушка… О господи!

В глазах у меня вдруг потемнело, и все поплыло передо мной, медленно кружась, а в ушах раздался тихий звон. Как приятно было распуститься, расслабиться, откинуться, забыться, избавиться от слов, от тягот, от всей этой требующей чего-то, трудной жизни.

Еще лишь наполовину очнувшись — наверно, нескоро, — поняла я, что лежу в столовой, на диване. Тикали большие часы, горела лампа, Агнеш бесшумно сновала возле меня, а за полуприкрытыми дверями — тихий возбужденный разговор.

— Женушка дорогая! — Испуганно-ласковое лицо Ене надо мной. Опустившись на колени, нежно, просительно гладит он мне щеки, руки. — Разбойница моя, роднуля, больнушенька, не сердись, знаю все. Тещенька в самый раз ко мне прибежала. Ей сказалась, а мне, мужу, нет? Ладно ль так? Ну и то хоть совет добрый дала спровадить поскорей этого бедного чудака, который к тебе страстью воспылал. Но почему же сразу не сказать? Не узнай тещенька, не объясни, как запуталось бы все! Нехорошо, что не рассказала мне. Вы ведь сразу бояться: ах, дуэль, ах, не знаю что. Ну, ничего, приглядим теперь за тобой, за здоровьем твоим, дикарочка моя!

И я все молча приняла: милосердную ложь, уход и заботу, — возвращение в мирную, нормальную колею. Спокойно сносила, как пестует, балует, обихаживает меня муж — по истиннейшему велению своей природы: отечески, сам радуясь своей доброте…

Таким видела я его и позже, — долго, изнурительно недомогая, в лихорадочном полубреду бесконечных ночей; бессильно распростертая жертва остро пахучих лекарств, тесно обступающих теней, немых страданий… Неслышно двигался он в белой пижаме в зыбком свете ночника, будто огромная, теплая, живая статуя жизни, как нечто держащее и вызволяющее, охраняющее меня, — пока он здесь, нечего бояться… Ходил по комнатам в этом причудливом освещении и бережно кутал в пижаму, усердно, заботливо прижимая к себе, баюкая, утихомиривая беспокойное, крохотное плачущее существо: своего сына.

Когда я поправилась, Питю был уже годик. Он ползал по полу, скакал верхом на папиной коленке. И первое слово, которое научился выговаривать, было: «Папа».

А я опять вернулась к жизни, которая чуть не оставила меня. «Привыкайте понемногу, приучайтесь!» — приговаривал старый доктор Якоби. Но трудно приучиться двигаться, если почва ушла однажды из-под ног. Помню, месяцами слонялась я как тень, соображая с тихим ужасом, что целый год выпал, потерян, — невозвратный год юности. И утрата сказывалась на всем, в том числе на моем материнстве. Малыш был невзрачный и хилый, бледненький, худой. Пока я лежала дома и меня катали в кресле на водах в соседнем комитате, ребенок был сдан на руки кормилице, и за его режимом, а после питанием следил отец. Он же играл с ним, показывая и называя разные вещи, уча молитвенно складывать ручонки «за мамочкино здоровье». Но одевали его неряшливо, кое-как, и успели избаловать. «Как встану, первым делом нашью ему с Хани белых красивых пикейных рубашечек с вышивкой, — думала я. — И красную шелковую курточку сошью с большими золочеными пуговицами».

Муж был добр и нежен со мной, даже очень. Теперь, по прошествии многих лет, после всего, что было, не раз приходит в голову: а достаточно ли я ценила его преданную доброту? Хотя — грешно, конечно, так думать! — было и нечто тяжеловатое, сыто-скучноватое, а порой раздражающе липучее в этой заботе, нечто слишком уже трезво и елейно нарочитое. Слишком напоминающее его отца!

Родители Ене здесь уже не жили. Уйдя на покой, они переехали в верхнюю Венгрию, в город побольше, — старику прописали тамошний климат.

В остальном жизнь наша текла спокойно и без всяких денежных забот. «Ты цени, что хороший муж у тебя, в достатке содержит, — твердила гроси, — и больше было бы у вас, да съела твоя болезнь!» Ене и правда уже неплохо зарабатывал. Мы сняли квартиру побольше, на улице Темплом, контора помещалась при ней же. В базарные дни по утрам, бывало, отбоя нет от тяжущихся кумовьев да свояков, от бервейских крестьян в холщевых портах и эрдедских швабов в суконных жилетах. Женщины несли гусей, цыплят, снабжали нас яйцами. И все-таки я нет-нет да и разворчусь из-за вечного дегтярного юфтевого духа и грязи, наносимой сапогами, — в контору проходили через переднюю, прямо по ковру, и Ене приходилось меня образумливать. «Тише, детка, тише, из их же кармана живем!» — повторял он, иногда подробней посвящая в свои дела. Ему льстило, наверно, мое любопытство, и он принимался рассказывать о разных юридических курьезах, разъяснять дух и букву закона, всевозможные хитроумно дальновидные обходные маневры с целью добиться справедливого судебного решения. Я уже вполне освоилась с профессиональными терминами и мало-помалу удостоверилась: муж мой в самом деле человек даровитый, с быстро схватывающим суть предмета умом и притом весьма знающий.