Леон Баттиста Альберти - Книги о семье

В то время умы ученых астрономов были взбудоражены некими неопределенными ожиданиями, ибо на небе стали заметны явные признаки перемен и падений республик, государств и правительств; по общему их мнению выходило, что яркая комета, каждый день всходившая на небосводе последние месяцы, по своему известному обыкновению предвещала смерть и кончину какого-то знаменитого и великого государя, подобного герцогу. Были люди, которые донесли до герцога эти слухи, на что он, как говорят, дал замечательный ответ, достойный государя, он сказал, что готов расстаться с жизнью, если это докажет особую заботу о нем небес, такая смерть будет славной и оставит по себе вечную память. Очевидно, небесные умы явили такое особое знамение, дабы каждому было ясно, что там, наверху, божественные бессмертные духи заняты его жизнью и кончиной. Однако я думаю, что весть о комете сильно всколыхнула его душу, хотя мало кому это было заметно, и мне удалось его успокоить, потому что наши с Родоса очень скоро известили меня об уходе из жизни в это время победоносного князя скифов Тимура, который имел войско в триста тысяч человек и основал огромный город под названием Эзитеркани [71] Возможно, Астрахань, хотя подразумевается, видимо, Самарканд. Поскольку Тимур умер на три года позже, чем Джан Галеаццо, сообщение было ложным, а так как дальше сразу говорится о смерти самого герцога, можно предположить, что именно ее, по логике рассказа, предсказывала комета. Именно об этом упоминают многие историки того времени, в том числе сослуживец Альберти при папе Флавио Бьондо. . Я заметил, что герцог отнес тогда небесное предсказание на счет упомянутого великого правителя. Подобные новости обычно помогали мне получить скорый и почти свободный доступ к государю, что позволяло утвердиться в его милости и укрепить его доброе расположение.

По смерти герцога я перебрался к неаполитанскому королю Владиславу, который по натуре был склонен к открытому образу жизни и поощрению красноречия, а также отличался более способностями в военном деле, нежели серьезностью и зрелостью суждений. Я завязал с ним знакомство и дружбу самостоятельно, без какого бы то ни было посредничества. Такое намерение я возымел, и мне предоставился удобный случай. В тот день Владислав отправился на охоту, и я застал его в тот момент, когда он, разгоряченный погоней за зверями, оказался наедине с огромным разъяренным медведем, от которого ему было трудно бежать и он подвергался великой опасности. У него с собой были только два сардинских дротика, поэтому, будучи застигнут врасплох, он остановился в растерянности, не имея времени подумать и решить, что лучше: оставить поле схватки или сопротивляться зверю, и несколько оробел. При всем желании ему было бы трудно положиться на свою доблесть и оружие, так что король не знал, что делать. Я подбежал к нему, имея с собой двух отлично натасканных собак, и стал подбодрять его своими речами. Один из псов был легкий, ловкий и шустрый, он отвлекал зверя на каждом шагу и постоянно его беспокоил. Другой же был очень силен, крепок и мог отразить любое вражеское нападение. Этих благородных животных прислал мне в подарок наш Ализо, муж великой крепости и твой брат, Адовардо. Ему же они достались от короля Гранады, во владениях которого он, вероятно, вел торговлю, – в знак благоволения и любви этого правителя к Ализо, ибо никто не мог противостоять нашему силачу в праздничных и публичных состязаниях по метанию, борьбе, верховой езде и тому подобных искусствах, требующих телесного умения и смелости духа. Более шустрого пса звали Тигром, а кличка другого, более мощного, была Мегастом. Итак, отважный Тигр, не вступая в прямую схватку, отвлек разъяренного зверя в другую сторону, обратив его внимание на себя. Пока медведь напрасно расточал свой пыл и наносил удары по воздуху, второй пес, отличавшийся силой и мужеством Мегастом, намертво вцепился ему в затылок, и тот мгновенно рухнул, доказывая справедливость утверждения, что медведь – самый уязвимый в этом отношении из всех животных. Говорят, что, падая, он ломает себе шею, хотя то же самое рассказывают и о гусях, имеющих непомерный зоб и очень прожорливых, из-за чего они нередко, потянувшись за стеблем, сворачивают себе шею. Тогда король сразу разделался с медведем, проткнув его своими дротиками, и повернувшись ко мне, сказал по латыни: «Спасибо тебе, боевой товарищ, что ты позаботился о нашем спасении среди забав, как если бы это было на поле брани». «Благодарю вас», сказал я, «за то, что вы причислили меня, как я и мечтал, к своим приближенным, и отношу это не на счет своей доблести, а на счет удачи, которая сегодня сделала меня, как вы говорите, вашим соратником, ибо искусство охоты всегда уподоблялось соперничеству с врагами на войне». И к этому я добавил еще много вещей, в то время как к нам присоединилась толпа остальных охотников. Тут я стал расхваливать доблесть короля, который в одиночку своими руками расправился с этим ужасным и свирепым зверем. Королю было угодно пригласить меня вечером на ужин, и тогда мы продолжили с ним разговор о том, что на охоте, и при ловле птиц, и на рыбалке важно не упустить добычу, и что хорошо иметь того, кто вмешается и остановит зверя, если тот из страха попытается бежать или в ярости бросится на тебя. Необходимо, чтобы кто-то удержал его, опрокинул и поверг и так далее, ибо ясно, что охота не только похожа на военные упражнения, но и является полезным занятием для государей и благородных граждан.