Леон Баттиста Альберти - Книги о семье

ЛИОНАРДО. Да, таких случаев было немало, и очень громких. Цицерон пишет [73] Цицерон. Тускуланские беседы, 5.20, 60. «Он любил играть в мяч и часто этим развлекался; однажды, раздевшись перед игрой, говорят, он отдал вместе с мечом одежду любимому мальчику; один из друзей в шутку сказал: «Вот кому все-таки доверяешь ты свою жизнь!» И мальчик улыбнулся. Дионисий за это приказал казнить обоих – одного за то, что тот подал мысль об убийстве, другого за то, что он своей улыбкой ее одобрил. При этом он горевал, как никогда в жизни, – ведь он убил мальчика, которого очень любил. Так души бессильных раздираются противоположными страстями: последовав одной, идешь против другой». Пер. М. Л. Гаспарова. , что сиракузский царь Дионисий, любивший играть в мяч, во время игры дал подержать свой плащ мальчику, которого он любил, и один из его друзей спросил: «Скажи, Дионисий, ты и жизнь свою ему бы доверил?». Дионисий увидел, что тот улыбнулся, и велел казнить обоих: один, по его мнению, намекал на возможность отравить его, а другой, усмехнувшись, как будто бы с ним согласился.

ПЬЕРО. Потому-то я старался сохранить милость и расположение короля Владислава с превеликой осторожностью, настойчивостью и оглядкой, участвуя только в самых достойных забавах и упражнениях и соразмеряя каждое свое слово и жест. По смерти же его случилось так, что папа Иоанн, пребывая в Болонье [74] В 1414 г. и будучи подстрекаем нашими врагами, потребовал, чтобы не позднее, чем через восемь дней наши Альберти представили ему ко двору заем из тех денег, что были вложены у наших банкиров в Лондоне, огромную сумму, которую ты, Риччардо, еще до истечения заданного срока, к всеобщему изумлению перечислил ему, благодаря тому, что твой брат Лоренцо доставил большую часть денег из Венеции. Речь шла о восьмидесяти тысячах золотых монет – невероятная цифра, до сей поры никогда не фигурировавшая в кредитах, выдаваемых одним частным заимодавцем. На четвертый день после распоряжения папы я с большой помпой отправился к нему, чтобы сообщить о том, что он может получить деньги, а назавтра после вручения их тому, кому он указал, я нанес ему еще один визит и рассказал о тех многочисленных услугах, кои были оказаны нашей семьей ему и другим понтификам. В наше время, пожалуй, не было ни одного первосвященника, который не пользовался бы нашей щедростью и поддержкой. Я заверил папу, что какие бы важные и скрытые причины ни заставили его устроить нам такой подвох, ибо для купцов крайне тяжело собрать столь скоро такую большую сумму денег, которые, как говорят, все равно что кровь в торговом деле; но для нас доставить ему удовлетворение важнее, чем понести убытки. Поэтому я просил его поверить, что наша привязанность к нему не меньше, чем чье-то желание поссорить его с нами. По мере того, как я говорил, сопровождая свои слова почтительными жестами, которые так нравятся прелатам, его чело разглаживалось, ибо я продемонстрировал ему повиновение и верность семейства Альберти, в чьих делах он хотел участвовать. Он пристально посмотрел на меня, затем, устремив взгляд в землю, сцепил руки и сказал, что не будет сейчас много разглагольствовать, что он нас любит и чтобы я пришел к нему еще. Так я и сделал.

Этому папе были присущи некоторые пороки, прежде всего, самый известный и общий почти для всех попов: он был настолько жаден до денег, что у него все можно было купить; при нем крутилось множество святокупцев, мошенников и жуликов всякого рода. Он привязался ко мне, как я полагаю, из-за тех богатств, которыми располагала наша семья, потому что считал меня таким человеком, каким я себя представлял: щедрым и открытым, пригодным для извлечения большой пользы и выгоды. К тому же, среди его приближенных царила постоянная непримиримая вражда, и настроения все время клонились то в одну, то в другую стороны. Сегодня всем заправлял такой-то, назавтра он становился изгоем; и всякий время от времени старался очернить и сокрушить своих противников, если они были в милости у папы. Поэтому многие, видя, что папа прислушивается и благоволит ко мне, помогали мне добиться первенства при суверене, чтобы перекрыть дорогу своим недругам. Как вы знаете, нас часто возвышает не только наша доблесть и старание, но и алчность и надежды тех, кто примыкает к нам, придают нам вес, авторитет и влияние. Эти люди скоро помогли мне достичь наивысшей ступени, то ли из зависти к другим, то ли находя во мне какие-то достоинства. Поскольку мне претило все это непотребство папы и его присных и к тому же я хорошо понимал, что папа дорожит мной только потому, что рассчитывает получить от нас некоторую выгоду, я не хотел испортить свою репутацию, якшаясь с этими негодяями, вызывающих неприязнь у всех добрых людей, и старался держаться от них подальше, ибо обращение с испорченными людьми всегда влекло за собой позор и бесчестье. Однако, чтобы воспользоваться его благоволением, ведь говорят, что дружба попов должна приносить плоды, я постоянно обращался к папе с просьбами для себя и для своей родни по поводу вещей, которые он должен был даровать, если не мне, то другим: должностей, бенефициев, милостей. Когда же он мне отказывал, я не отступал, но просил его вновь и вновь. Постоянным напоминанием и настойчивостью можно добиться своего и обойти соперников, но не так, как поступают многие, донося на них и навлекая неприязнь и немилость, – ибо доносчики, если они о чем-то умалчивают, вызывают подозрение, а если постоянно кляузничают, – ненависть, а благодаря своим заслугам и добродетели, кои обеспечивают нам первенство. Просителю довольно один раз среди множества застать государя в хорошем расположении духа и готовности жаловать, ибо просимое у него не так недостижимо для вас, чтобы в свое время его нельзя было добиться. Итак, я заставил папу быть щедрым многими просьбами, многой благодарностью и многими похвальными отзывами о нем перед его придворными. Самым же действенным средством было то, что после каждого его пожалования я делал ему ответные дары, и не было случая, чтобы кто-то из его приближенных ушел от меня без вознаграждения, часть которого тот оставлял себе, а часть передавал папе.