Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Это случилось летом 1929 года. Однажды воскресным утром мы гуляли по скалам, когда весь народ был в церкви, и неожиданно, без предупреждения, он сказал:

– Что произошло между тобой и женой?

С северо-запада дул морской бриз. Идя по скалистой тропке к Зеннору, я слышал, как вдалеке прибой разбивается об основание скалы, чувствовал, как утесник цепляется за брюки.

– Мне всегда было интересно, – добавил он, – но не хотелось спрашивать. Не хотелось лезть в душу. Не мое это дело.

Помолчав, я ответил:

– Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь еще об этом узнал.

– Конечно. Понимаю. Ясное дело.

Мы прошли еще немного, светило солнце, прозрачная вода у прибрежных скал возле Гернардз-Хеда цветом напоминала глаза Хелены.

– Ничего не получилось, – наконец сказал я. – Мне не следовало жениться.

– Я тебе говорил, – сказал он, и его уродливый колониальный акцент заметно убавился от сочувствия, стал мягче, и речь стала больше напоминать корнуолльское наречие. – Ведь говорил?

– Говорил.

Мы продолжали идти, повернули на выступающую часть Гернардз-Хеда. Скалы были черными, блестящими, белая пена покрывала далекие утесы.

– Все люди разные, – сказал он. – Одним надо заводить семью, другим надо бегать по женщинам, а некоторым этого не надо. Все люди разные. Ясное дело.

– Да.

– Ты – как я. Я знал, что тебе надо, лучше, чем ты сам. Тебе надо было меня послушаться.

Я засмеялся, почему-то посмеиваясь над его серьезностью.

– А что бы ты мне сказал, если бы я тебя слушал?

– Чтобы ты не женился.

– И все?

– И все.

– Но холостяцкая жизнь не всех увлекает!

– Холостяки бывают разными, – сказал Тревоз. И посмотрел на море. Далеко на горизонте виднелся корабль, он почти не двигался – маленькая, сделанная человеческими руками игрушка на просторах Атлантического океана. – Увлекает, – сказал он, – когда знаешь, куда пойти. Летом весело в Сент-Ивсе. Я езжу туда время от времени. Он мне нравится больше Пензанса. В Пензансе неинтересно. Даже скучно.

– А я и не знал, что ты когда-нибудь выезжал из Сент-Джаста!

– Я не рассказываю об этом всем на свете. – Он по-прежнему наблюдал за кораблем, держа руки в карманах. – Я не часто туда езжу. Только иногда по субботам, вечером.

– А как ты туда добираешься?

– Автостопом. А есть еще автобус.

– Остаешься на ночь?

– Обычно приходится. Поздно вечером домой не доберешься. Но это нестрашно. Всегда где-нибудь можно найти постель. – Он рассеянно потер нос. – Почему бы нам как-нибудь не съездить вместе? Если не хочешь, мы не будем ничем заниматься, но я знаю одно местечко… Интересно?

– Не очень, – честно сказал я. – Не хочу тратить субботние вечера на женщин.

– Я не о женщинах, – сказал Тревоз.

Когда между нами все стало ясно, я сказал:

– Прости, я не такой. А даже если бы и был, не хочу подвергаться опасности шантажа. У меня больше здравого смысла.

– И то правда, – произнес он, ничуть не смутившись. – Тебе больше терять, чем мне. Хорошо, забудем об этом.

– Знаешь, что я тебе скажу, – продолжил я. – Я не против когда-нибудь вечерком поехать в Сент-Ивс и поужинать в том маленьком рыбном ресторанчике у гавани. Почему бы нам не сходить туда, вместо того что ты предлагаешь?

– Прекрасно, – сказал он. – Хорошая мысль. Когда поедем?

Мы условились о дне и перешли к обсуждению омаров. Потом он сказал мне:

– Прости, что я завел об этом разговор.

– Не будь дураком! – ответил я. – Незачем извиняться. Я не чистоплюй, мне все равно, как ты развлекаешься. Мне все равно.

Но, как оказалось, мне было не все равно. Мы пару раз ездили в Сент-Ивс, проводя время за ужином и бродя по городу несколько замечательных часов, а в третий раз пошли пить в паб, который он знал.

Люди там мне не понравились, мне захотелось уйти, но Тревоз разговаривал со старым другом, и я не смог его вытащить. В конце концов я сказал, что подожду его в машине, и оставил с другом, но хотя я прождал очень долго, он все не шел. Я уснул в машине и проснулся, только когда он открыл дверь и проскользнул на сиденье рядом со мной.

Я открыл глаза. Светало.

– Какого черта ты там делал? – взорвался я и увидел, как расширились его глаза, когда он закурил сигарету.

Мы поссорились. Я потерял самообладание, но он оставался спокоен и позволил мне кричать на него, не прерывая меня. Когда я наконец замолчал, он сказал только:

– В чем дело, сынок? Ревнуешь?

Я тупо на него уставился, а он положил мне на плечо руку дружеским жестом, как часто делал на шахте, и произнес со странной, кающейся честностью: