Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

К счастью, мать была последним человеком, кому могло прийти в голову, что между мной и Хеленой что-то не так. Она часто навещала нас, потому что моя жена ей нравилась. Ее отношение к Хелене резко контрастировало с отношением к другой невестке – Ребекке, с годами оно ухудшилось, а не улучшилось.

– Она такая простолюдинка! – с неодобрением говорила мать. – Дебору следует воспитывать как леди, отправить в хорошую школу для девочек, подальше от неподходящей для нее сельской атмосферы, но Ребекке все равно. Я вижу, что, если что-нибудь не предпринять, из Джонаса вырастет доподлинный рабочий. Как жаль, что Хью умер так рано! Он позаботился бы о детях лучше, держал бы жену в узде… я бы не удивилась, если бы узнала, что у нее не слишком твердые моральные устои. Ее мать Кларисса Пенмар была весьма аморальной девицей, а такие склонности часто передаются по наследству.

Поэтому мать с облегчением переключила внимание с Ребекки на Хелену и ни разу не сказала о ней дурного слова до самого июля, когда наступила первая годовщина нашей свадьбы.

– Хелена ведь хочет детей, правда? – с беспокойством спросила она у меня. – Она ведь ничего не предпринимает, чтобы они не появились?

– Нет.

– Ах боже мой, надеюсь… Конечно, она очень худая. Иногда худым женщинам сложно зачать и родить; по крайней мере, Гризельда так говорила.

– Ах, мама, ну дай же ей шанс! Мы женаты всего год!

– Да, но ко времени первой годовщины моей свадьбы у меня уже был Стефен…

Я успокоил ее, переменил тему разговора, а когда почувствовал, что начинаю расстраиваться, то просто сказал себе, что ничего страшного не произойдет – по крайней мере, до тех пор, пока она не узнает правду.

В то лето к нам на месяц приезжал Эсмонд. Я великолепно провел с ним время. Мы вместе ездили верхом по пустоши, бродили по берегу, по его просьбе я водил его на шахту и все там показал. В Пенмаррик он приезжал один; Мариана была занята в Лондоне, вовлеченная в громкий развод, и хотела избавиться от Эсмонда на время судебного процесса. Разводилась не она, но она была замешана в отвратительном скандале, а из газет, которые я прятал от матери, я узнал, что у Марианы была довольно дурная слава в лондонских кругах.

Но мы с Эсмондом о его матери не говорили. Мы говорили о верховой езде, о шахтерском деле, о Корнуолле, и я получал столько удовольствия от его визита, что, когда ему пришло время уезжать, очень расстроился. После этого я ощутил еще большие депрессию и одиночество и тогда-то, в самое пустое время своей жизни, обратился к Алену Тревозу.

Конечно, Тревоз всегда был рядом. Не то чтобы я неожиданно узнал о его существовании. Он уже давно был моим самым близким другом, наша дружба началась, когда мне было двадцать лет и я был на шахте новичком, десять же лет, которые нас разделяли, никогда не имели значения. Но когда мы познакомились, я был другим. Тогда я был молод, увлечен мечтами о шахте и уверен в том, что все, к чему бы я ни притронулся, если постараться, превратится в олово. Теперь я изменился. Я знал, что значит терпеть поражение за поражением, несмотря на сильнейшее желание преуспеть. Я больше не считал себя непобедимым. Я избавился от иллюзий, стал циничным, одиноким, и чем острее ощущал свое одиночество, тем больше мне хотелось кому-нибудь открыться. Но, кроме Тревоза, моего лучшего друга, открыться было некому, да и проблемы мои были слишком интимны даже для его ушей. Я продолжал молча страдать в одиночестве, но постепенно, по мере того как шло время, ухитрился намеком ему признаться.

Я никогда не упоминал при нем имя Хелены, никогда не говорил о своем браке. По воскресеньям я искал его общества, пил с ним допоздна, пригласил его на неформальный завтрак в Пенмаррик, когда Хелена ужинала в особняке Ползиллан. Мало-помалу я начал понимать, что он догадывался о том, что произошло между мной и женой, и хотя, как и все, он не знал всей правды, но знал, что мы с Хеленой были чужими друг другу. И все же мы об этом не говорили; я никогда в открытую не говорил, что между мной и Хеленой все не так. Тем не менее я знал, что он догадывается, и ждал, когда он подаст какой-нибудь знак, что готов меня выслушать.