Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Я закрыл дверь, запер ее, оперся о стену. Вскоре меня вырвало. Я наклонился над раковиной, и меня вывернуло так, словно я таким образом пытался избавиться от воспоминаний о Брайтоне, но они крепко засели у меня в мозгу. Я по-прежнему видел все до малейшей подробности; мне даже не нужно было закрывать глаза. Картина была очень яркой, каждый образ пробегал перед моим мысленным взором, как кадр из кинофильма.

Я попытался подавить воспоминание. Мне двадцать лет удавалось держать его в самом дальнем уголке памяти, и я смогу это сделать еще раз. Я смогу с этим справиться. Я должен. Мне нужно взять себя в руки.

С этой мыслью я поднял голову, посмотрел в зеркало над раковиной и увидел свои глаза.

Тогда-то я все и понял.

Меня сразу охватила паника. Я, насмехавшийся над паникой других, презиравший панику как проявление трусости, был парализован страхом. Я не мог пошевелиться. Я заплакал, как мать плакала в Брайтоне; беззвучные рыдания сотрясали мое тело, щеки горели от слез, которые я не мог остановить. Неловким движением я открутил ручки кранов на ванне, льющаяся вода зашумела в ушах, а поскольку я был беспомощен и не знал, что еще делать, я разделся, забрался в ванну и начал мыться – намыливал каждую часть тела, тер спину фланелью, плескал водой на лицо, чтобы смыть следы такой ужасной потери самоконтроля.

Но все равно я не мог взять себя в руки. Выйдя из ванны, я принялся вытираться полотенцем.

Я начал молиться. Я был атеистом двадцать лет, но я начал молиться.

– Пожалуйста, Господи, пожалуйста. Помоги мне. Пожалуйста.

Слезы бессилия опять меня ослепили. Я попытался почистить зубы, но не видел, что делаю. Наконец, утерев слезы, я снова посмотрелся в зеркало. Мне надо взять себя в руки. В конце концов, даже в самом скверном случае всегда можно найти оправдание. Это еще не конец света. Я сам перед собой опозорился, поступив настолько смешно, но свидетелей не было. Только я знал, что запаниковал, поддался страху, плакал и даже пытался молиться. Но никто, кроме меня, этого не знал. И никто никогда не узнает, и прежде всего Хелена.

Я повязал полотенце вокруг талии, собрал одежду и высморкался о подол запачкавшейся рубашки. Подошел к двери. Но чтобы открыть ее и переступить порог, мне потребовалось больше мужества и силы воли, чем когда-либо в жизни. Три ужасные секунды я не мог заставить себя сдвинуться с места, но в конце концов протянул руку, повернул ручку и ступил в живой кошмар комнаты.

Вскоре после рассвета, когда в комнате стало светлее, я встал и начал одеваться. Нашел пуловер, широкие брюки, извлек из чемодана старые ботинки. Когда я их надел, из мрака кровати Хелена быстро произнесла:

– Филип?

– Я не могу уснуть, – сказал я. – Пойду прогуляюсь.

Она ничего не сказала. Я выскользнул из комнаты с ключом в кармане, прошлепал в холл. Ночной портье, дремавший за своим столиком, выпустил меня, и я вышел на улицу, на свежий воздух раннего утра и побежал через дорогу к морю. Я не раздумывая направился на восток, мимо гавани, где уже работали рыбаки, мимо светившихся окон их коттеджей, через город к пляжу за железной дорогой. Я оставлял в песке глубокие следы и шел по направлению к Маразиону, а прямо передо мной, в ярком свете зари, из темных вод залива поднималась гора Сент-Майкл, сказочный замок, башня из слоновой кости, такая же нереальная, как и свадебный торт, возвышавшийся над столом во время приема по случаю моей свадьбы.

Я сел на песок, чтобы посмотреть, как преображается свет над постоянно изменяющимся морем. Смотрел я долго, наконец вода меня загипнотизировала, и я уснул. Я проснулся, дрожа от холода; поднявшись на ноги, я быстро пошел в сторону Пензанса, в поисках кафе, которое открывалось рано, чтобы обслужить рыбаков, – местечка, где я мог бы выпить чаю и побыть в одиночестве. Такое местечко я нашел около гавани. У стойки я взял чаю и спрятался в уголке, чтобы его выпить. Время шло. Пробило семь, потом половину восьмого. Я взял еще чаю, чтобы купить себе еще времени, но время не продавалось, и вскоре уже было без четверти восемь.

Я не знал, что делать. Наш поезд отходил от станции в половине десятого, и мы договорились заказать в номер легкий завтрак к восьми часам. Но мне не хотелось возвращаться в гостиницу. Я не мог посмотреть Хелене в глаза. Я опять запаниковал, опять поддался страху; мне хотелось сбежать, спрятаться, остаться одному, чтобы подумать.

Я уставился в чашку с чаем. Если я не пойду в гостиницу, то какова альтернатива? Куда мне бежать? Я был смешон. У меня не было альтернативы. Мне нужно было вернуться в гостиницу, позавтракать с Хеленой и сесть на поезд в Девон в девять тридцать. Что еще я мог сделать? Прервать медовый месяц после первой брачной ночи? Об этом и помыслить было нельзя. Что скажут люди? Что они подумают? Я стиснул руки, закрыл глаза и попытался привести в порядок мысли. Самое главное, как мне казалось, – это чтобы никто ничего не узнал. Не было ничего важнее этого. От одной мысли, что кто-нибудь узнает правду, меня прошибал пот. Никто не должен знать. Хелена знает, но она никому не скажет. Она слишком горда, чтобы рассказать кому-нибудь о том, что произошло или, скорее, чего не произошло между нами. Все будут считать, что мы провели нормальный медовый месяц. На минуту я подумал, что в Торки все наладится, но побоялся себя обнадеживать. Тогда я не мог ничего предвидеть, но понимал, что в состоянии, в котором я находился в тот момент, я был не способен заниматься любовью ни с одной женщиной, не говоря уже о жене. Воспоминания о Брайтоне не уйдут в дальний угол моей памяти за три недели медового месяца.