Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Несмотря на то что сами земные часы учат, что со всеми такими пороками следует бороться, сколько возможно, все же ясно, что их никогда не удастся окончательно искоренить. Их можно только сдерживать, в таком случае, поскольку, если никто не станет их ограничивать, они в конце концов приведут к полному эгоизму и демонизации человечества, коя, как прежде упоминалось, несомненно, не может быть оправдана земными часами.

Словом, эта идея о хронометрах и часах в целом учит следующему: в житейских (часовых) ситуациях человек не может руководств оваться Божественными (хронометрическими) идеями; простое инстинктивное желание жить в благополучии научит человека совершать определенные незначительные самопожертвования, но человек должен, вне всяких сомнений, принести себя в жертву полностью, без каких-либо отговорок, в пользу любого другого живого существа, или дела, или мысли (ибо разве должно еще что бы то ни было полностью и безоговорочно жертвовать собой ради него? Божье солнце ни в малейшей мере не умерит своего жара в июле, как бы человек ни страдал от зноя. И если солнце все-таки и впрямь умерит свое тепло ради блага человека, то пшеница и рожь не поспеют, и тогда ради незначительной выгоды для одного будут страдать все).

Добродетельная целесообразность тогда кажется самым желанным или достижимым земным благополучием для всех людей и тем единственным земным благополучием, кое их Создатель предназначил для них. Когда они попадают на небеса, все оборачивается по-другому. Там они могут с легкостью подставить левую щеку, потому что там они никогда не дождутся удара. Там они могут с легкостью раздать все бедным, поскольку там не будет никого, кто бы нуждался. Должная оценка сего предмета послужит во благо человеку. Поскольку тот, будучи до сих пор научен своими влиятельными учителями, что он должен, пока живет на этом свете, стремиться к Богу и достигать этого во всех своих поступках, пребывает в муках вечного гнева, ибо по опыту знает, что сие совершенно невозможно; и тогда, дойдя до отчаяния, он чересчур склонен ловко скатиться ко всем видам морального разложения, самообмана и лживости (скрытых, как бы там ни было, главным образом под видом самой респектабельной набожности), или же он открыто побежит, подобно взбесившемуся псу, в атеизм. И потому позволим людям постигнуть сию идею о хронометрах и часах, но при этом сохранить свой здравый смысл во всей полноте да свои стремления ко всем осуществимым и желанным добродетелям, да позволим этим стремлениям в них также окрепнуть, когда они придут к осознанью, что способны достигнуть поставленных целей; и вот тогда-то наступит конец тому беспросветному отчаянию, что охватывает людей при мысли о невозможности стать идеальным, мысли, коя слишком часто оказывала свое тлетворное влияние на многие умы, кои придерживались чистых хронометрических взглядов и до сего времени учили человечество. Но если кто-то скажет, что такие взгляды, как эти, я утверждаю ложно, сие будет непочтительностью с его стороны; и я с готовностью укажу ему на историю христианства за последние тысячу восемьсот лет и спрошу его: разве, вопреки всем заповедям Христа, эта история не полна крови, насилия, зла и несправедливости всех родов, как и предыдущая эпоха мировой истории? Значит, из этого следует, что до тех пор, пока весь мир будет по-прежнему заинтересован в практических результатах, кои оцениваются в свете чистейшей житейской премудрости, – до тех пор единственная великая и правильная моральная доктрина христианства (как то: хронометрическая добровольная плата добром за зло, а не прощение грехов, кое выбирают земные часы, подчерпнув это у языческих философов) будет считаться (по мнению земных часов) ложной, ибо за те тысячу восемьсот лет, что ее насаждали десятки тысяч проповедников, она лишь доказала свою полнейшую непрактичность.

Впрочем, я просто утверждаю, что лучшие нравственные люди каждый день работают над собой и что все по-настоящему дурные люди очень далеки от этого. Я дарю утешение серьезному человеку, который при всей своей человеческой моральной неустойчивости все еще мучительно помышляет о красоте хронометрического благополучия. Я показываю осуществимость добродетели грешникам и не служу помехой Божественной правде, согласно которой – рано или поздно, в любом случае, – совершенное зло станет совершенным горем.

Более того, если…

Но здесь трактат был оборван и оканчивался грязными обрывками.