Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Конечно, надо признать, что если в ком сия проблема сбыточного примирения этого мира с нашими собственными душами и возбуждала особый потенциальный интерес, так это был Пьер Глендиннинг в ту пору, о которой мы пишем. Ибо, подчиняясь высочайшему велению своей души, он исполнил свои определенные судьбоносные решения, кои уже лишили его мирского блаженства в этом мире и кои – он сердцем чуял – в конце концов непременно приведут его к некоему новому горю, о коем он еще не успел задуматься.

Вскоре, впрочем, когда он преодолел первую неприязнь к таинственному заглавию, да после того, как он прочел трактат – просто-напросто заставил себя погрузиться в чтение, – Пьер наконец начал видеть проблески в глубоком замысле автора скверного рваного трактата, и он почувствовал, как в нем проснулся большой интерес. Чем больше он читал и перечитывал, тем больше его интерес углублялся, но так же точно возрастало и его непонимание автора. Казалось, он каким-то образом вывел некое общее смутное понятие о трактате, но главная мысль сего сочинения все никак ему не давалась. Основную мысль было здесь нелегко уловить; казалось, что сердце и ум автора, породившие это творение, не так-то легко понять. Как бы там ни было, можно предположить, что сие последнее обстоятельство в большей иль в меньшей степени годилось для неполного объясненья.

Если человек пребывает в каких-то неясных тайных сомнениях о неоспоримой правильности да преимуществах своей главной жизненной теории и выбранного курса, то тогда, если сей человек вдруг нежданно-негаданно наскочит на любого другого или на небольшой трактат или проповедь, коя ненамеренно, скажем так, но все же весьма ощутимо проиллюстрирует ему немаловажную неправильность да дурное качество и его жизненной теории, и жизненного курса, тогда сей человек будет – более или менее бессознательно – всеми силами стараться удержать себя от невольного понимания того, что так его порицает. Ибо в сем случае понять себя значит проклясть себя же, что для человека всегда весьма неудобно и неприятно. Повторю снова. Если человеку рассказали о чем-то совсем для него новом, то – в течение времени, когда ему впервые о сем поведали, – для него просто немыслимо разом осознать это. Ибо, как бы абсурдно это ни звучало, люди только вынуждены понять те вещи, кои уже знали раньше (хотя бы в зародыше, так сказать). Невозможно их заставить понять новые мысли, просто рассказав им о них. Правда, иногда люди делают вид, что понимают, и в своих сердцах действительно верят, что понимают, внешне они выглядят так, будто и впрямь поняли, понятливо виляют своими пушистыми хвостами, но, несмотря на все это, они не понимают. Возможно, когда-нибудь потом они и сами придут к сим мыслям – вдохнут новую идею, витающую в воздухе, да так и дойдут до понимания, но никак иначе. Далее вы увидите, что отнюдь не в свете размышлений, кои даны выше, мы рисуем отношение Пьера ко рваному трактату. Быть может, оба предположения правильны; быть может, не верно ни одно. Однако с уверенностью можно сказать, что порою он в глубине души, казалось, задавался вопросом, откуда столько самоуверенности у таинственного автора во всех его рассуждениях. Тем не менее самоуверенность эта, несомненно, была одною из самых очевидных в мире; с такою же наивностью мог бы написать и ребенок. Но далее шли столь глубокие суждения, что не всякий Джаггулариус [123]мог бы стать тем самым автором; а затем текст вновь становился до такой степени малосодержательным, что самый младший из детей Джаггулариуса постыдился бы его написать.

Мы увидим далее, что сия любопытная истрепанная книжица привела Пьера в сильное замешательство; и, забегая вперед, скажу, что в самом финале Пьер не был вполне свободен от влияния на его поступки рваного трактата, когда в будущем, спустя какое-то время, он пришел к его постижению или, по случайности, достиг понимания того, что он, во-первых, сделал; мы увидим также, что впоследствии автор станет известен ему понаслышке, и хотя Пьер никогда не перемолвился с ним ни словом, однако он на себе почувствовал действие его удивительных колдовских чар благодаря простому отдаленному проблеску моральной поддержки от автора этого творения; все эти причины я считаю достаточными для того, чтоб извинить появление в следующих главах начальной части того трактата, который представляется мне скорее весьма странным и мистическим сочинением, чем философским наставлением, из коего, признаюсь, я сам не подчерпнул ни одного дельного вывода, что постоянно удовлетворял бы те движения моей души, коим, судя по всему, сие наставление и посвящено. Сей трактат кажется мне скорее превосходной иллюстрацией, коя подтверждает наличие проблемы, а не ее решением. Но поскольку такие простые иллюстрации почти всегда берут в качестве решений (и вероятно, это единственные возможные человеческие решения), то сей трактат может на время успокоить какой-нибудь пытливый ум и, таким образом, не быть совсем уж бесполезным. По крайней мере, каждый читатель может это пролистать или же читать и браниться про себя.