Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Вне всяких сомнений, то было весьма глубокомысленное творение; но известно с давних пор, если человек пребывает в подлинно глубоком раздумье, то любые сколько-нибудь туманные изречения – не имеет значения, произнесены они были вслух или напечатаны в книге, – вызывают у него несказанное отвращение и кажутся ему детским вздором. Как бы там ни было, но молчание все тянулось; их путь пролегал через земли, которые были почти пустынными и необитаемыми; дремота все еще довлела над ним; дурные мысли становились все нестерпимее – словом, для того только, чтобы отвлечься ненадолго от безрадостного положения вещей, чем по каким-то другим мотивам, Пьер наконец принудил себя углубиться в чтение трактата.

Рано иль поздно в этой жизни каждый серьезный или пылкий молодой человек узнает и более или менее понимает сей пугающий солецизм [120] – что в своем высшем состоянии принятия Бога христианство призывает всех людей отказаться от мира; и при этом, как ни странно, та часть света, коя усерднее всех служит Маммоне [121] – Европа и Америка, – сии нации провозглашены не иначе как истинно христианскими, кои гордятся родством и, кажется, имеют на то свои причины.

В один прекрасный день сей солецизм проявляет себя ярко и живо, а за его осознанием по пятам следует серьезное перечитывание Евангелий, вдумчивое перечитывание этого величайшего истинного чуда всех религий – Нагорной проповеди. С той священной скалы ко всем серьезным любящим молодым людям струится нескончаемый, благодатный поток нежности и любящей доброты; и молодые люди в ликовании вскакивают на ноги, думая, что основатель их святой религии произнес слова столь бесконечно прекрасные и умиротворяющие, как те речения, кои воплощают в себе всю любовь прошлого, и всю любовь, какую только можно вообразить в любом возможном будущем. Сии чувства пробуждает та проповедь в пламенном сердце; эти же чувства все молодые сердца отказываются приписать человечеству как его истинные. «То слова Бога!» – кричит сердце, да на сем возгласе и заканчиваются все дальнейшие изыскания. И тогда, храня в душе свежепрочитанную проповедь, молодой человек вновь озирается по сторонам. Тотчас же им завладевает непреодолимое чувство несказанной явственной лживости окружающего мира, и чувство это усиливает влияние прежнего солецизма; и кажется, что мир погряз во лжи и пропитан ею насквозь. Его впечатление от этой лживости нашего мира столь могущественно, что молодой человек сперва отказывается поверить в него даже несмотря на то, что такие же чувства его обуревают, когда он ясно видит движение Солнца по небосклону, кое, как он замечал, вертится вокруг Земли, однако, благодаря авторитетным заявлениям других особ – последователей Коперника, астрономов, коих он никогда не видел, – он верит, что не Солнце вращается вокруг Земли, а все же Земля вокруг Солнца. Так и здесь он также слышит, как добрые и мудрые люди искренне говорят: «Этот мир только кажется пропитанным ложью и погрязшим в ней, но на самом деле он не настолько ею пропитан, не настолько в ней погряз, рядом с любой ложью есть и много правды в мире». Но вот он снова обращается к своей Библии и читает самые недвусмысленные слова о том, что сей мир безнадежно испорчен и проклят, что при любой возможности люди должны удалиться от такого мира. Но зачем же покидать его, если это мир истины, а не лживый мир? Тогда получается, что мир – ложь.

Немедленно вслед за этим в душе пылкого молодого человека сшибаются две армии; и до тех пор, пока он не выкажет либо трусость, либо доверчивость или не найдет тайну бытия, чтобы восстановить спокойствие в своем же внутреннем мире, не будет ему ни покоя, ни малейшей передышки в жизни. Вне всяких сомнений, загадку бытия еще никому не удалось разрешить; и сие свойственно человеческой природе – не тешить себя надеждою, что ее когда-нибудь разгадают. Иные философы располагали временем и порой утверждали, что постигли ее, но если они сами в конце концов не поняли своего заблуждения, то другие люди вскоре догадались об этом, и посему те философы и их пустопорожняя философия незаметно канули в полное забвение. Платон и Спиноза, Гёте и многие другие, кто принадлежал к этой гильдии самообманщиков, вкупе с разношерстным сбродом магглтонианцев – шотландцев [122]и янки, – чей подлый акцент оставляет еще больше пятен на и без того пятнистых греческих и немецких неоплатонических источниках. То глубокое молчание и есть тот единственный голос нашего Бога, о коем я уже упоминал раньше; а эти самозваные философы уверенно изрекают, что от сего святого существа, коему не найдется имени на человеческом языке, они каким-то образом добились ответа, что так же абсурдно, как если б они сказали, что вода течет под лежачий камень, ибо как может человек извлечь голос из Молчания?