Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Когда помолвка Пьера и Люси стала всем известна, учтивый Глен, кроме обычных поздравлений по сему случаю, не упустил столь подходящую возможность вновь предложить кузену все свои предыдущие дребезжания о дружбе, полные меда и патоки, и сопроводил их вдобавок коробками засахаренных цитронов и слив. Пьер вежливо поблагодарил его; однако, пребывая в лукаво-двусмысленном расположенье духа, он отослал обратно цитроны и сливы, сославшись на свое пресыщение, да сопроводил сие коробкой сластей, коя размерами далеко превосходила полученный подарок, а то, сколь мало значенья он всему этому придавал, было аллегорически выражено в содержании его письма да в том, что оно было отправлено обычною почтой.

Настоящая любовь, как всем нам известно, может выдержать много неприязни, даже открытую грубость. Но была ли то любовь или вежливость Глена, коя с непреодолимою силою проявила себя в сем случае, мы обсуждать не станем. Доподлинно известно, что, нимало не обескураженный, Глен благородным образом вернул присланное и в своем неожиданном ответном письме, написанном очень взбудораженным тоном, угостил Пьера всеми любезностями большого города да подробным описанием удобства пяти великолепных комнат, кои он со своею роскошною мебелью собирался занять в самом лучшем частном отеле весьма процветающего города. Глен не собирался там отдыхать, но, подобно Наполеону, стремился выиграть битву, бросая все свои полки в атаку на одно укрепление и добывая это укрепление со всеми рисками. Узнав из каких-то слухов, кои обсуждались во время семейных обедов у родных, что день бракосочетания Пьера уже назначен, Глен призвал на помощь все свои парижские приемы, чтобы золотым пером с ароматными чернилами сочинить на розовой бумаге самое глянцевое и благоуханное послание, в коем, призвав все благословения Аполлона, Венеры и девяти Муз и кардинальных добродетелей [128]на предстоящее событие, завершал наконец свое письмо чрезвычайно пышными заверениями в своей любви.

Как следовало из этого письма, среди прочей недвижимости в городе Глен унаследовал поистине прелестный, небольшой старый особняк со всей обстановкой во вкусе прошлого столетия в том квартале города, который хоть теперь и не был уже таким блестяще-модным как в былые годы, все же своим спокойствием и отдаленностью представлял большую привлекательность для ласк и воркования в уединении на медовый месяц. Он просил именовать особняк Голубиным Гнездышком, и если после своего свадебного путешествия Пьер со своей супругой соблаговолит остановиться в городе на месяц или два, то Голубиное Гнездышко будет счастливо оказаться полностью в его распоряжении. Его милый кузен не должен питать никаких опасений. Признавая отсутствие какого-либо подходящего кандидата на роль жильца, этот дом давно уже пустует без владельца, и порядок в нем поддерживает пожилой, одинокий, преданный клерк его отца, который платит условную ренту и все, что он сейчас делает для ухода за домом, вешает свою вычищенную от пыли шляпу в прихожей. Этот старый клерк-квартирант быстро снимет свою шляпу при первом же намеке на новых жильцов. Глен возьмет на себя заботу заранее нанять всех необходимых слуг; огонь вновь весело запылает в очагах комнат, кои долго стояли нежилыми; почтенная причудливая старая мебель красного дерева, мрамор, рамы зеркал и литье будут вскоре очищены от пыли и натерты до блеска; роскошная кухня ломится от всей необходимой утвари для готовки; массивную горку [129]из старого серебра, принадлежащую особняку с незапамятных времен, охотно извлекут из подвального хранилища соседнего банка, в то время как продовольственные корзины из старого фарфора, все еще хранящиеся в особняке, нужно лишь взять на себя труд распаковать, так что те серебро и фарфор будут вскоре в полной готовности стоять в их покоях; стоит повернуть кран в подвале – и лучшая городская вода незамедлительно обогатит компоненты приготовленного для них приветственного бокала негуса [130], который им поднесут прежде, чем они отойдут ко сну в первый вечер своего прибытия.

В иных людях их чрезмерная разборчивость да склонность к нездоровой критичности, так же как у других свойственное им нравственное малодушие, равно преграждают им путь к получению сугубо материальных благ от тех особ, чьи мотивы, когда они предлагали свои услуги, не были вполне чисты и безупречны да в отношениях с коими прежде, быть может, была некая прохлада или равнодушие. Но когда для одних принятие сей услуги и впрямь удобно и желанно, а другим это не сулит ни малейшего вреда, тогда не возникнет никаких разумных возражений, кои помешали бы ответить на любезное предложение немедленным согласием. А если тот, кто соглашается на услугу, имеет положение в обществе и состояние, равное состоянию предлагающего, и, возможно, большее состояние, чем у предлагающего, и посему за любую услугу, кою он принимает, он сможет щедро вознаградить самым естественным образом в будущем, то тогда все мотивы поступков предлагающего обусловлены лишь соображениями выгоды. И даже когда он прикидывает в уме тысячу непостижимых, мельчайших «за» и «против» в отношении предполагаемой уместности, да правил приличия, да последовательности своих действий, уж будьте уверены, и в добрую минуту сердечной полноты ни один из этих раздумчивых барышников не оставит без внимания появившийся на горизонте парус наивного человека. Наивный человек принимает все за чистую монету и беспечно подводит себя под огонь своеобразного юмора нашего мира; он никогда не чувствует каких-то терзаний, получая величайшие возможные одолжения от тех, кто и имеет возможность оказать их, и свободен в своем выборе для этого. Он и сам оказывает одолжения при удобном случае, поэтому, по сути, обычно вылезает вперед, питая самые благие побуждения, чтобы навязать свои благие соображения раньше всех прочих возможных предложений, видя, что принятие услуги может только еще больше обогатить его косвенным путем для его же больших благодеяний в будущем.