Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

В вопросе особняка ныне осталось лишь точное вышеупомянутое ожидаемое затруднение – осталось вплоть до времени великого жизненного переворота в душе Пьера: получения им послания Изабелл. И хотя в действительности Пьер просто не мог естественным образом до сих пор колебаться в отношении принятия выгоды от проживания в тех совершенно иных обстоятельствах, в коих он оказался, и хотя поначалу сильнейшие из возможных, внезапные возражения на почве личной независимости, гордости и общего пренебрежения, все это громко зароптало в его душе при подобном решении, все же наконец тот же бесстыдный инстинкт самосохранения, побуждающий ко всему приспосабливаться, который вынудил его на первоначальное согласие, напомнил ему в конце концов, что оно осталось неотмененным. Это разом избавило его от всех прямых забот о ночлеге и хлебе насущном и таким образом предоставляло ему кров на неопределенный срок, давало ему возможность подыскать что-нибудь получше и поразмыслить, как можно сделать все, что только было в его силах, для дальнейшего постоянного благополучия тех, кого вверила ему судьба.

Это может показаться безотносительным с тем великим большим переворотом, дошедшим до глубин его существа, в результате коего он претерпел необыкновенные испытания, кои все разом навалились на него после; и мысли, вызванные этим душевным перерождением, негодующе нашептывали ему, что в самом деле мир, должно быть, по сути жалок, если допускает, что предложение, напрасно принятое в дни богатства и щедрости, следует теперь отвергнуть – теперь, когда в нем крайняя нужда. И без всяких раздумий о какой-либо странности в благожелательной разумности своего кузена он ни на мгновение не задался вопросом, что, учитывая изменившееся положение дел, Глен будет по меньшей мере притворяться с большей охотой, что рад принимать его в своем доме, теперь, когда сама простая явная любезность стала чем-то сродни настоящей неотложной необходимости. Когда вслед за тем Пьер вспомнил о том, что взволнован не только он один, но также два особенно беспомощных дружественных создания, одна из которых с самого начала была связана с ним самыми священными узами, а другая после вдохновила его на чувство, что превосходило все ему подобные в своем причудливом и мистическом значении во всей мировой истории, – вот какие рассуждения целиком уничтожили в Пьере все остатки велений его неясной гордости и мнимой независимости, если таковые и в самом деле у него когда-то были.

Несмотря на то что за время, прошедшее между тем днем, когда он принял решение уехать в город вместе со своими компаньонками, и днем его отъезда в карете, он не успел получить никакого ответа от кузена, и хотя Пьер больше знал, чем ожидал его, все же он послал ему предуведомляющее письмо и не сомневался, что этот поступок в конце концов докажет свое благоразумие.

В тех, кто обладает природной решительностью, как бы молоды и неопытны в таких вещах они ни были, все большие неожиданные критические ситуации, кои просто ставят в тупик слабых и робких, в них же пробуждают всю их великодушную скрытность и учат их, как с помощью воодушевления выработать исключительные правила поведения, проявления коих в других людях – лишь результат долгой, богатой на разные испытания да трудности жизни. Одно из этих правил гласит, что когда по какой бы то ни было причине мы вдруг переходим из достатка в нужду или от чистой репутации – к запятнанной, то незамедлительно становится необходимостью не противоречить никому – по меньшей мере в зависимости от того, как далеко заходит обвинение, – из тех, кто прежде организовывал на высоком уровне обычную заботу о нас и у коих мы выпрашиваем какие-то весомые, жизненно важные одолжения, ибо они просто высмеют нас, вздумай мы пускаться во все разъяснения или оправдываться, а потому проворство, смелость, показное бесстрашие и вызывающее неповиновение должны отмечать каждый слог, который мы выдыхаем, и звучать в каждой строке, которую мы пишем.

В своем предуведомляющем письме к Глену Пьер сразу переходил к самой сути дела, и, возможно, это было кратчайшее из всех писем, кое он написал ему. Хотя, несомненно, такие оценки – неизменные истолкования главенствующего настроения или нрава человека в целом (поскольку или занемевший палец, или дурное перо, или скверные чернила, или дрянная бумага, или расшатанный стол могут вызвать всякого рода изменения в тексте), однако в нашем случае почерку Пьера просто пришлось подтвердить и подкрепить сам дух его сообщения. На большом листе бумаги слова были написаны размашистыми и торопливыми строчками, не больше шести – восьми строк на странице. И, словно ливрейный лакей высокомерного посетителя – какого-нибудь графа или герцога, – который объявляет о появлении своего господина оглушительным стуком в дверь, в такой манере и Пьер обратился к Глену, своим размашистым, решительным и небрежным почерком давая понять, какого сорта человек стоит у дверей.