Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Все вертится и вертится наш мир, лежа, как стрелок в засаде, вертится во все стороны, безжалостно расстреливая прекрасные иллюзии нашей молодости из трескучих винтовок, где патронами служат правдивые факты, кои мы узнаем, взрослея. Если любовь к женщинам благоразумно вытеснила из сердца Пьера его нежное чувство к Глену, то и тысячи невыразимых очарований благоуханного рая Франции и Италии не могли не оказать своего колдовского влияния на многие прежние привязанности Глена. Ибо даже лучшие преимущества в жизни имеют свою плачевную отрицательную сторону, и одно из тех зол затянувшегося заграничного путешествия состоит в том, что оно вытесняет из молодых и неокрепших сердец все наилучшие привязанности к тем людям и той обстановке, что ждет их дома, а дает им взамен придирчивое высокомерие, кое, словно мнимо фанатичный федерализм в былые времена, как гласит политическая легенда, не станет молоть свою ежедневную порцию кофе в кофемолке, если та не выпущена на европейской фабрике, да про сих высокомерных особ недаром язвительно говорят, что те с охотою поставляли бы к нам европейский воздух для домашних нужд. Взаимно уменьшающаяся, редеющая, прерывистая и вконец иссякшая с обеих сторон переписка Пьера и Глена была мрачным обстоятельством, столь же ясным, как и то, что ни один из них не воспринял это близко к сердцу и ни один из них более не обременял другого писанием писем.

На ранних стадиях той удивительной перемены в человеке, когда благородные порывы юности понемногу уступают место расчетливой осмотрительности совершеннолетнего, как правило, происходит короткая остановка для неприятной переоценки ценностей, когда наша душа сознает, что полна сил, и еще колеблется, не решаясь всецело предаться одному эгоизму, больше сомневается, чем раскаивается в своих заблуждениях, но все это столь быстротечно; и вот уже вновь торопится нырнуть в стремительный поток жизни мальчик с пламенной душою, коего после едва ль можно будет узнать во взрослом мужчине, который весьма неповоротлив в своих чувствах, осмотрителен даже в любви да невозмутим и в самом благочестии. Пока длится сей переходный период, молодой человек еще предпринимает энергичные попытки вернуть свою уходящую непосредственность, но все они так портят дело, что лучше б их вовсе не было, ибо с некоторых пор они слишком часто стали казаться пустыми и самообманными репликами или, того хуже, простейшими лицемерными потугами.

По возвращении Глена из Европы самая обыкновенная вежливость, не говоря уже о кровном родстве между ними, побудила Пьера поприветствовать его возвращение письмом, кое, хоть и не было очень пространным да содержало мало восторгов, все же дышало братской привязанностью и нежностью, наполненное и пропитанное тем от природы искренним и располагающим к себе духом самого Пьера. На это менее серьезный и теперь уже ставший европейцем Глен ответил письмом, полным необыкновенной учтивости, в коем посредством безыскусности искусных фраз выражалось сожаление о том, что их дружеские чувства изрядно охладели, да содержалось нежное упование на то, что теперь, несмотря на долгую разлуку, сия дружба воскреснет с новой силою. Но когда он присмотрелся повнимательнее к искреннему приветствию сего деликатного послания, Пьеру показалось, что он ясно увидел, как его кузен не смог полностью замаскировать исправление – что на месте слов «мой родной дорогой Пьер», с коих начиналось письмо, сначала было написано просто «дорогой Пьер», но затем, когда послание было завершено и Глен поставил свою подпись, то пылкое «мой родной» было втиснуто в первоначальную фразу «дорогой Пьер»; случайное предположение, кое, возможно, сколь бы ни было оно необоснованно, сильно охладило всю ответную теплоту послания Пьера, поскольку тот не без причины опасался, как бы жаркий огонь его дружбы в родственном объятии не сжег щегольские перья кузена. Сия мысль еще не вполне в нем укрепилась, когда он получил второе и на сей раз почти деловое письмо (где смешались, в некотором роде, едва ль не все последующие послания) Глена, где увидел, что «мой родной дорогой Пьер» уже сокращен до фразы «мой дорогой Пьер», и в третьем – «дорогой Пьер», а в четвертом стало вымученным и очень смело перешло в слова «дражайший Пьер». Все эти изменения не предвещали ничего хорошего прочности их взаимной привязанности, коя, сколь бы подмоченной она ни была, все еще могла уцелеть и победоносно плыть, украсившись всеми флагами. И он вовсе не обрадовался еще более позднему письму Глена, кое неожиданно и столь явно в нарушение всех приличий, учитывая обстоятельства, начиналось словами о поэзии дружбы без какого-либо обращения вовсе, словно в конце концов, отдавая должное своей бесконечной деликатности, потеряв всякую надежду дать точное определение природе их удивительной любви, Глен предпочел просто оставить сие точное определение на совести чувствительного сердца да воображения Пьера, в то время как сам Глен будет продолжать славить саму родственную связь в разнообразных приторных выражениях своей преданности. То была немного любопытная и весьма язвительная перемена в свычаях высокообразованного Глена писать свои послания, если сравнивать ее с тою ловкою, пусть и не столь успешною да более неясною манерой, когда в его письмах не иссякал поток Любимых Пьеров , кои во всех своих прежних посланиях он не только писал на всех чистых полях, но кои были словно подземные родники, что, проложив себе путь на поверхность, сверкали то здесь, то там в каждой удачной строчке. И память обо всем этом не смогла удержать опрометчивую руку Пьера, когда он швырнул одну за другой все пачки писем, как старые, так и новые, в ту наичестнейшую и наистремительнейшую стихию, коя не питает уважения ни к одной особе и коей безразлично, в каком стиле написаны послания, что она сжигает, но, как и самая истинная правда, красноречивым символом коей она выступает, истребляет все – и лишь истребляет.