XXXVIII
Поднявшись по бульвару, они вошли в маленький, расположенный уступами сквер перед церковью св. Венсан де Поля. Внизу, на площади Лафайет, в этот поздний час лишь изредка проезжали экипажи. Место было совсем безлюдное, но озаренное ровным светом фонарей, и это делало его непохожим на место тайных свиданий.
Жак направился к скамейке, которая была освещена лучше всего. Женни послушно подошла, с решительным видом уселась на скамейку; непринужденность эта была напускная, девушка ног под собою не чувствовала. Несмотря на то, что до них все время доносился шум города, она ощущала вокруг себя тягостную предгрозовую тишину: казалось, в воздухе носится что-то угрожающее, страшное, что-то не зависящее ни от нее, ни даже, может быть, от него, но что должно вот-вот разразиться...
- Женни...
Этот человеческий голос показался ей избавлением. Он был спокойный, этот голос: кроткий, почти ободряющий.
Жак бросил шляпу на скамейку; а сам стоял на некотором расстоянии. И говорил. Что он говорил?
- ...Я никогда не мог вас забыть!
Женни чуть не произнесла: "Ложь!" Но сдержалась и сидела, потупив взгляд.
Он с силою повторил:
- Никогда. - Затем после паузы, которая показалась ей очень длинной, прибавил, понизив голос: - И вы тоже!
На этот раз она не смогла удержаться от протестующего жеста.
Он с грустью продолжал:
- Нет!.. Вы ненавидели меня, это возможно. Да я и сам себя ненавижу за то, что сделал... Но мы не забыли, нет; втайне мы не переставали защищаться друг от друга.
Она не издала ни звука. Но, чтобы он не истолковал ее молчание неправильно, она со всей оставшейся у нее энергией отрицательно затрясла головой.
Внезапно он подошел ближе.
- Вероятно, вы мне никогда не простите. Я на это и не надеюсь. Я только прошу вас, чтобы вы меня поняли. Чтобы вы мне поверили, если я скажу вам, глядя в глаза: когда четыре года назад я уехал, так было нужно! Это был мой долг перед самим собой, я не мог поступить иначе.
Против воли он вложил в эти слова весь трепет избавления, всю свою жажду свободы.
Она не двигалась, вперив жесткий взгляд в гравий дорожки под ногами.
- Что со мной произошло за эти годы... - начал он, сделав какое-то неопределенное движение. - О, не подумайте, что я стараюсь скрыть от вас что-либо. Нет. Наоборот. Больше всего на свете мне хотелось бы рассказать вам все.
- Я вас ни о чем не спрашиваю! - вскричала она, обретя вместе с вернувшимся даром речи тот резкий тон, который делал ее недоступной.
Молчание.
- Как вы далеки от меня сейчас, - вздохнул он. И после новой паузы призвался с обезоруживающей простотой: - А в себе я ощущаю такую близость к вам...
Голос его снова обрел ту же теплую, неотразимую интонацию... Внезапно Женни опять охватил страх. Она здесь одна с Жаком, кругом ночь, никого нет... Она сделала легкое движение, чтобы встать, обратиться в бегство.
- Нет, - сказал он, властно протянув руку. - Нет, выслушайте меня. Никогда не осмелился бы я прийти к вам после всего, что сделал. Но вот вы здесь. Рядом со мной. Вот уже неделя, как случай снова столкнул нас лицом к лицу... Ах, если бы вы могли сегодня вечером читать в моей душе! Сейчас для меня так мало значит все это - и мой отъезд, и эти четыре года, и даже... как ни чудовищно то, что я скажу, - даже вся та боль, которую я мог вам причинить! Да, все это так мало значит по сравнению с тем, что я сейчас чувствую... Все это для меня ничто, Женни, ничто, раз вы тут и я наконец с вами говорю! Вы даже не догадываетесь, что происходило в моей душе тогда, у брата, когда я снова увидел вас...
"А в моей!" - подумала она невольно. Но в этот миг она вспомнила о смятении, охватившем ее в последние дни, лишь для того, чтобы осудить свою слабость и отречься от нее.
- Слушайте, - сказал он. - Я не хочу вам лгать, я говорю с вами, как с самим собой: еще неделю тому назад я не решился бы даже себе самому признаться, что все эти четыре года не переставал думать о вас. Может быть, я и сам этого не знал, но теперь знаю. Теперь я понял, какая боль жила во мне всегда и всюду, - какая-то глубокая тоска, какая-то саднящая рана... Это было... разлука с вами, сожаление об утраченном. Я сам себя искалечил, и рана никак не могла зажить. Но теперь мне внезапно блеснул свет, я сразу ясно увидел, что вы снова заняли прежнее место в моей жизни!
Она плохо слушала. Она была ошеломлена. Биение крови в артериях отдавалось в ее голове оглушительным шумом. Все вокруг нее стало зыбким, все качалось - деревья, фасады домов. Но когда она на секунду поднимала голову, когда глаза ее встречались с глазами Жака, ей удавалось, не слабея, выдерживать его взгляд. И ее молчание, выражение лица, самый поворот головы, казалось, говорили: "Когда же вы перестанете мучить меня?"
Читать дальше