Болеслав Прус - Ошибка

Во дворе снова послышались голоса. Разговаривали бургомистр, мой учитель и мама.

- Роковой день! - говорил бургомистр. - Но мы все же не падаем духом.

- Ох, лучше бы я не дожила до него! - отозвалась мама. - Брожу как очумелая, места себе не нахожу. Мне кажется, что это длится не два часа, а целые годы, что этому не будет конца...

- Мне тоже, - пробормотал учитель. - Да, состарился я, видно, если при громе пушек теряюсь, как баба.

- А странно! - бургомистр приложил ладони к ушам, - бой как будто идет теперь ближе...

- Это скверно! - сказал учитель.

Примчался кассир. Он уже издали кричал:

- Ну, пан председатель, я уезжаю с женщинами... Здесь может разыграться трагедия... Почтмейстер говорит, что они подходят...

- Что ж, уезжайте, - в сердцах сказал бургомистр. - А я с места не двинусь.

- Но вы должны ехать с нами... Едет ваша супруга и дочки...

- Нет, моя семья останется здесь со мной. Негоже бургомистру удирать в такой момент.

- Пан председатель...

- Ах, оставь меня в покое! Тебе, пан, можно спасать свою шкуру, - ведь ты большой человек. А я...

Я выглянул в окно. Бургомистр был красен и так размахивал руками, что у него фуражка съехала набок. А кассир имел весьма жалкий вид, даже ноги его казались тоньше обычного.

Отголоски битвы слышались все ближе, но я уже привык к ним, и мне казалось, будто это было всегда и так быть должно.

К двум часам я проголодался, и, так как сегодня обеда не готовили, нянька вскипятила воду, положила в нее соли, масла, накрошила туда хлеба... Я ел этот "суп" и думал, что сегодняшний день даже хуже страстной пятницы, тогда к обеду бывает по крайней мере подогретое пиво и селедка с картофелем, а не эта вода с хлебом!

Я как раз подносил ложку ко рту, когда дом вдруг затрясся от грохота, несравненно более страшного, чем прежний. Должно быть, в бой вступили какие-то новые силы. Я от испуга даже пригнулся к столу, а нянька с воплями заметалась по комнате. Казалось несомненным, что уже очень близко, тут же за нашим садом, идет частая и оглушительная стрельба.

Моя няня окончательно потеряла голову. Торопливо вынув из комода несколько серебряных ложек, она завернула их в свой передник, затем потащила меня к двери, крича:

- Пойдем в погреб, здесь смерть! Убьют нас с тобой... всех убьют... слышишь?

Но я вырвался, и старуха убежала одна, громко молясь.

Грохот был такой, как будто валились все дома в местечке. Голова у меня горела. Но через минуту волнение сменилось каким-то каменным спокойствием. Без страха всматривался я теперь вдаль, за луга. Но там ничего не было видно.

Прибежала заплаканная Стахурская, спрашивая, где моя мама.

- Пойдите-ка, пани, поглядите, что творится в городе! - закричала она, увидев маму. - Люди с ума сходят... Ох, пропадем мы все из-за них!

Я тоже хотел идти с мамой, но она велела мне остаться дома и ушла на площадь.

В доме не было ни души. Работник Валек и самая молодая из служанок полезли на крышу амбара, надеясь увидеть бой, а кухарка и няня Лукашова укрылись в леднике.

- Горит! Прощайте, уходим! - кричали на улице.

Не помню, как и когда я очутился опять на чердаке. Со стороны леса мощной волной плыл к нам какой-то непрерывный треск, и каждый миг в него врывались как бы раскаты грома - казалось, в этот ясный летний день где-то бушует гроза. Один удар, потом два... опять один... три... Пауза... опять два.

Из-за леса поднимался к небу столб дыма. Он постоял высоко над деревьями, потом начал расходиться направо и налево и стал похож на огромный гриб с черной ножкой и красной шляпкой. С перелогов, спасаясь бегством, мчалось стадо. Во дворах лаяли и выли собаки. От костела несся колокольный звон, прерывистый, тревожный, как набат, когда язык колокола бьет все время по одному месту. Несколько минут звонили без передышки, но вдруг колокол утих, потом прозвонил еще раз-другой - и все. Казалось, кто-то мешал звонарю, силой вырывая у него веревку.

Сверху я видел улицы нашего местечка. На многих крышах сидели люди, из домов выносили постель, сундуки. На рыночной площади евреи толпились у магистрата, несколько женщин стояли на коленях перед статуей святого Иоанна, а посреди площади происходило что-то непонятное: там толпа горожан (среди них был и сапожник Стахурский, и колбасник Владзинский) спорила о чем-то с бургомистром, паном Добжанским и моей матерью. Толпа двинулась было к тракту, но там ксендз загородил им дорогу. Несколько человек вскочили в телегу, и телега тронулась. Но мой учитель уцепился за вожжи, повис на них и с такой силой повернул лошадей, что телега опрокинулась.