Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

— Это был бы последний выстрел в вашей жизни, господин Дохов. Я не советую вам больше шутить подобным образом.

И Акгыз снова очутилась в кабинете Джарвиса.

— Дела очень плохи, — сказал он. — Очень плохи, Татьяна Михайловна. Десять минут назад пришла телефонограмма, где сообщается, что состав с отрядом Ораза Сердара был взорван в то время, когда он проходил через мост. Весь отряд погиб. Это уже не просто кража винтовок, и спасти вас может только одно: вы должны назвать своих соучастников и их местонахождение. Вы знаете то и другое. Я понимаю, что вам нелегко, но иного выхода у вас нет — вам грозит смерть. Я, капитан английской армии Джарвис… я прошу вас не делать непоправимого.

Он отвернулся. А в измученном мозгу молодой женщины билась только одна мысль: «Успели. Молодцы». Она увидела свинцовое от усталости и недосыпания лицо их командира Мергена Бабаеве. И лицо Батыра, славное и простое лицо высоченного, неуклюжего парня с широкой спиной и нежными руками — он тоже был там, она знала это, она чувствовала. Внезапно она поняла, что сил у неё больше нет. Отряд Ораза Сердара больше не существует, а это самое главное…

Она сказала вдруг по-английски:

— Спасибо вам за сочувствие, капитан. Но я ничего не могу вам сказать…

Окровавленную, в разорванной одежде утром следующего дня её выволокли на улицу. На площади уже была сооружена виселица и согнан народ: рабочие железнодорожной станции, крестьяне окрестных аулов, случайные люди, оказавшиеся на площади. Несколько солдат подтащили девушку под самую виселицу, стоять она не могла. Ей набросили на шею петлю.

Дохов зачитал приказ. И тут, собрав оставшиеся силы, Акгыз гордо выпрямилась. Её шатало из стороны в сторону, но когда она заговорила, голос её, поначалу едва слышный и слабый, становился всё громче с каждым словом.

— Я умираю за правое дело. За всех бедняков, за всех обездоленных, И перед смертью я говорю вам — большевики победят, потому что с ними народ, а там, где народ, там и победа. Скоро настанут иные, прекрасные времена. Я говорю вам — и революция победит, Прощайте, товарищи!

Дохов в бешенстве махнул рукой:

— Давай! Скорее. Тяни верёвку!

Солдат стал медленно и с натугой натягивать верёвку. Петля стянула шею Акгыз, лицо её стало наливаться кровью, она пыталась ещё что-то сказать, но не могла.

И тут вдруг воздух вспороли винтовочные выстрелы. Толпа, смяв редкие цепи солдат, в панике бросилась кто куда, спасаясь от группы конников, непрерывно стрелявших по белогвардейцам; впереди с обнажённой шашкой на прекрасном тонконогом ахалтекинце летел широкоплечий джигит, который одним ударом перерубил верёвку; двое других, скакавших чуть сзади, легко подхватили невесомое тело девушки и один из них, низенький и крепкий, словно его выковали из одного куска железа, бережно положил тело Акгыз поперёк седла. Остальные, непрерывно стреляя и крутясь на горячих конях, без промаха поражали вражеских солдат. И вдруг всё стихло, только остались на земле тела нескольких солдат и Дохова…

Мы не станем придумывать, как закончилась эта история о мужчине по имени Батыр Мурадов, и женщине по имени Акгыз — остались ли они живы, пройдя сквозь грозные испытания, выпавшие на долю всего народа, или отдали свои молодые жизни за его счастье. Это нам неизвестно. Но то, что слова, сказанные Акгыз, оказались правдой — это мы знаем. Оглянитесь вокруг — и вы увидите, что всё, о чём она говорила тогда, — сбылось…

Это было вскоре после того, как мы отметили тридцатилетие окончания войны. Мы уже спали, но проснулась от стука. Я взглянул на часы. Два часа ночи. Никто не мог стучаться к нам в такое время. Но может быть что-нибудь стряслось у соседей и им нужна наша машина? Такое уже однажды было. Совершенно сонный, я ничего не мог сообразить, когда стук повторился.

— Нуры, — сказала мне жена. Нуры, проснись. Надо открыть калитку.

Прежде, чем выйти во двор, я подошёл к окну и, прикрыв ладонями глаза, попытался разглядеть что-нибудь. Мне показалось, что я вижу какой-то силуэт, но всё было ещё как во сне — нечётко и зыбко. К тому же ночь была тёмной, и деревья вокруг нашего дома разрослись этим летом особенно пышно. Надо было выходить.