Владимир Белобородов - Норман

К обеду вернулись Эль и Храм. Настроение у них было хуже некуда.

– Дед, твоя драная кошка не дает охотиться. Только подошли к глуханам, она рыкнула из кустов, они взлетели. Только к диким свиньям – так она их спугнула так, что на дерево пришлось лезть, они на нас поперли.

– А чего ж вы хотели? Это ее угодья. Вон лежат свинья, два глухана и пара кроликов около купальни. Она сама принесла. Вы в следующий раз либо к ней сходите – разрешения спросите, либо рыбы наловите и поменяйтесь. Она воду не любит, а рыбу уважает.

– Так ты же сам нас с утра в лес послал! Мол, кормить нечем такую ораву.

– Запамятовал про кошку, кругов-то мне много, память не та. – Савлентий хитро улыбался.

Орк прорычал что то на своем. Увидев Софью, крикнул ей:

– Софья, скажи жениху, чтобы ножи для разделки к купальне принес и сам пришел с точилом.

– Вам надо, сами за ним и идите, и ножи просите у этого… – Она задумалась. – Заевшегося!

– Что это с ней? – спросил Эль у Лекама.

– С утра из-за рубашки поцапались. А на завтраке младший Ровный сказал, что яичница недосолена. Вот и лаются весь день. Первая семейная ссора.

– Сами вы семейные. – Софья рассерженно пошла к дому.

Обед готовил Храм, он во всех красках расписал деду мясо по-нормански, и при наличии свинины глупо было готовить что-нибудь другое. Обедали прямо у костровища, запивая мясо мутным вином деда, имевшим очень оригинальный привкус. Последнее нормальное вино Храм использовал на мясо.

– Ты, Ровный, сбегай в село, купи круп, вина, зайдешь к Майне, она шьет всей деревне, купишь одежи, а то молодежь скоро голой ходить будет. – Дед посмотрел на нас с Софьей, утреннюю ссору из-за рубашки слышали все. – Там у нее вроде дочь вернулась, муж умер. – Непонятно зачем добавил Савлентий.

– Я тоже пойду. – Храм впился клыками в кусок мяса, тонкая струйка жира потекла на подбородок.

– Да вас вроде светлые ищут, а твоя зеленая рожа – прям образец неприметности, – возразил дед. – Солда возьми с собой, а то потеряешься на ночь, а мы тут гадай, где ты.

Солд кивнул в знак согласия.

– Солд, а тебя кто зашивал? Я утром твою рану, когда ты дрова рубил, видел. Случайно, не вон тот недомаг? – Дед ткнул пальцем в Лекама. – Прости, забыл, что ты выгорел, хотя в этом видна рука богов, сколько ты магией всего разнес по округе! Трактир в Орлином спалил, мост, помню, волной снес…

– Мост, скажешь тоже – две жердины через ручей.

– А мой сарай?

Лекам замолчал.

– Так кто шил? Он?

Солд кивнул.

– Я ночью шил, Софья светила, а он при смерти был, опять же светлые на хвосте, – оправдывался Лекам.

– Я и вижу, как барана заштопал. Убрать не смогу, но за десятину подлажу. Все равно твоему лекарю дней тридцать надо каналы в порядок править.

– Мы вроде всего на десятину собирались остаться? – Отец поперхнулся вином.

– Да ради богов. И будет твоему младшему этот недо… лекарь зрение магическое год открывать. А я как раз за три десятины его раскрою, опять же живность ваша подрастет.

– Щенков можно и оставить, они у тебя в большей сохранности будут.

– Не-э-э, у них привязка к младшему, он им сейчас заместо матери. Уйдет дальше, чем на день пути, плохо ему будет.

– Это как? – Я заинтересовался.

– А на тебя метка, как на мамку, поставлена, хасаны ведь магические звери, колдовать по-серьезному не могут, но вот глаза отвести, заблудить кого в лесу, одурить жертву на время вполне способны. У них даже искра есть. Вот их отец, видимо, когда ты пообещал найти волчат, и кинул на твой разум метку. Плетением вроде не назовешь, но снимать их магию тяжело, так как не знаешь, за какой конец тянуть, очень похожа на магию остроухих. Да у тебя на голове и так два плетения сидит, я, пока ты на бревне балансировал, рассмотрел. Так что сейчас не разберешься, где какое. А метка сильная, видно, добровольно принял или пообещал чего, круга два продержится. Ты ведь сейчас чувствуешь, когда они чего боятся или голодные?

Я кивнул, вспомнив тоску, навалившуюся в то время, когда я их искал, и беспокойство, когда они испугались.

– Вот отойдешь на день пути, может, на два, и связь с ними теряться начнет, тебе на голову метка так надавит, что солнце в глазах померкнет.

– Одно плетение для развития мне в академии поставили, а второе?

– Что-то спрятано, судя по яркости, одновременно с плетением на память кинули, и запитано от каналов жизни, я не силен в менталистике, думаю, для лечения блокировали часть памяти. Так что, Рамос, жить тебе у меня три десятины, лучше – четыре. Ну а если задумаете в холодный сезон остаться – ткнем вас в землянку. И от всех врагов потеряетесь. Сейчас ваша компания у каждого стражника на уме.