Владимир Проценко - Успеть на войну [СИ]

Вот что тут скажешь, думать нужно было, прежде чем песни петь, а то распушил хвост, как павлин. А тут люди серьезные сразу суть ухватили, что песни чужие, по крайней мере, одна.

— Товарищ майор, вы моего дела не знаете, так вот, я уже был в подвале у бывшего наркома Ежова, вот в одной из камер, где я дожидался билета на Северный полюс, от одного из сокамерников, я и услышал эти песни. Потом его увели, обратно он не вернулся, а меня через какое-то время выпустили, вернув звание и должность.

— Таа-к, — майор, сцепив руки за спиной, стал быстро ходить по гримерке. — Так эти песни ты слышал от врага народа, а потом еще и исполнил их по моей просьбе.

— Почему сразу от врага, может его тоже выпустили, — стал хорохориться я.

— Ага, выпустили, мозги ему выпустили. Значит так, политрук, слушай и запоминай, повторятся не буду. От этого возможно зависит твоя свобода и моя. Песни ты сегодня исполнял впервые? — дождавшись моего кивка, продолжил. — Песни ты услышал в поезде, когда ехал в Ленинград, от соседа по плацкарту или купе, сам выберешь время, когда действительно ехал. Пел их подвыпивший старый, для тебя – старый моряк, лет сорока. Он тебе рассказал, что первую песню, он услышал от иностранного моряка, город наш портовый, иностранные моряки есть. Ему ее напели, перевели, и такой ты ее услышал и запомнил. Тебе она понравилась, так как там пелось об угнетенных детях, которых проклятые капиталисты лишили родителей, детства и довели до нищеты и голода. Хорошо запомни это, проработай детали, кто еще был в купе, как выглядел, где сошел с поезда, в чем одет. И не вздумай где-либо сказать, что услышал песни в подвале НКВД, от врага народа. Ты все понял политрук?

— Понял, товарищ майор, спасибо.

— Да не за что мне спасибо говорить, я больше себя спасаю и свою семью. А ты, будешь бездумно, за всеми, песни петь, быстро сядешь. Сейчас посиди здесь, до конца концерта, подумай, а мне пора, негоже мне долго отсутствовать, не поймут.

И, разгладив гимнастерку под ремнем, решительно покинул гримерку.

Вот это я чуть не влип, или влип. Ну почему так-то. Вроде одну жизнь прожил, дураком не считали, а сейчас, вон майор, уходя так на меня, глянул… но, никак не назвал. Это наверное, из-за молодого тела, у меня действие опережает мысль, вначале делаю, потом думаю, а должно бы, с моим-то опытом, быть наоборот. А майор прав, нужно обдумать насчет песен, кто, где, когда, а то возьмут, буду иметь бледный вид.

Но все прошло спокойно, концерт ребята отыграли, отдали форму, получили свою вычищенную, выглаженную одежду, попрощались тепло со всеми и отбыли в расположение своей части. А вот на следующий день…

— Вы понимаете, что вы позор нашей Красной армии? — батальонный комиссар Шуст, вот уже полчаса бегал вокруг меня и всяческими словесными извращениями пытался донести мне всю глубину моего морального падения. — Вы еще посмели заявиться на службу в форме командира Красной армии? Вы лицо свое в зеркале видели, нет? Так сходите, посмотрите, заодно и себя покажете, пусть на вас тоже все посмотрят. Хотя вас, наверное, уже все видели. Трудно не заметить "великого" певца, композитора, поэта, кем вы там еще являетесь, ах да изобретателя, с опухшей, рыхлой мордой лица разнообразных нездоровых оттенков – от подчеркнуто сизого с одной стороны, до бледно-землистого с другой. Что молчите, отвечайте, это вам зеленый змий такой шикарный бланш поставил, принимая в ряды забулдыг и бухариков, или вы были участником пьяной драки?

— Товарищ…

— Молчите, Чуйко, молчите.

— Но товарищ батальонный комиссар…

— Что, неужели вы хотите мне рассказать, как неудачно упали и в результате заполучили синяк на пол-лица? Так вот, мой дорогой, чтобы получился такой синяк, вы должны были упасть не менее пары раз и все левой стороной лица. Про стесанные костяшки правой руки я промолчу, пусть дальше работает ваша фантазия. Одним словом, я жду от вас письменных объяснений, немедленно. Садитесь за стол, бумагу и ручку я вам сейчас дам.

Он достал из лежащей на столе папки пару листов писчей бумаги и бросил на стол передо мной и подвинул чернильницу с ручкой.

— Садись, пиши.

Ну, писать так, писать. Только не объяснительную, кто же сам на себя пишет? А писать я буду рапорт, на перевод в любую воинскую часть, сам ведь хотел, а тут для них такой шикарный повод избавиться от меня. И я, решительно сев на стул, придвинул к себе бумагу.

Через пару минут, я закончил писать, отложил в сторону ручку и, встав из за стола, с ожиданием посмотрел на батальонного комиссара.