Виктор Шайди - Иероним

Комета треххвостая наслала на меня жестокое испытание, иссушившее тело и разум. Отец храмовник, убедившись, что час мой близок, выпустил напоследок увидеть свет. Покинув темницу и первым делом откопав свои записи и писчий инструмент, обернутые в рубище, я пошатываясь удалился из обители на знакомую поляну вблизи Текущего Провидения, в которое кидал обительских мышей. Задерживать меня не смели, сторонясь как прокаженного. Мысли мои, терзаемые голодом, перепутались, руки трясутся, а глаза режет дневной свет. Тело ослабло, и, боюсь, день сей последний. По приказу архипастыря еды, окромя единственного сухаря, я лишен, пока не выдам свой крамольный труд. Для всех же – я самолично отказался от еды, возвышая дух свой. Но не это страшит меня. Келья моя находилась аккурат под алтарной комнатой, и больше, чем от голода и сырости, я страдал от услышанного, открывшего голосами архипастыря и настоятеля ужасающие тайны, по сравнению с которыми труд полоумного отца Ионы меркнет, как свеча перед светом солнца. Об одном прошу Основателя – дать мне силы, чтоб поведать на пожертвованном чистом рубище страшную истину, невольно услышанную мной. Ради этого знания стоило пройти ниспосланные Основателем мучения и постичь истинную суть треххвостого знака.

Первые дни заточения прошли в мучительном голоде и жажде. Отец храмовник не спешил облегчить пост. Тьма и сырость проникали в тело, и я потерял счет времени, отмеряя текущие дни по гулким шагам отца храмовника, ежедневно делавшего обход и спрашивавшего из-за двери, не готов ли я отдать крамольные записи, получая в ответ мое смиренное молчание. Язык мой огрубел и распух от облизывания каменных стен кельи – сырость влажными капельками собиралась в гладких углах и даровала облегчение жажды. Ощупав шершавые стены, я понял первую истину – углы гладкие от векового облизывания. Я представил, сколько послушников натерли мозоли на языке, полируя камень, и мне пришло прозрение смысла первого изречения Основателя «Не распускай язык свой попусту, ибо от слов необдуманных покроется он волдырем кровавым».

О, если бы я смиренно молчал о трудах своих…

Постигши это, я воспарял духом, стараясь понять второе изречение Основателя: «В шуме нет истины, правда прячется в тишине». Отогнав терзающий голод, я думал и вслушивался, пока не стал различать слова и стенания других послушников, собратьев по наказанию, но более этого я стал слышать разговоры архипастыря в алтарной комнате, повергшие мой разум в пучину сомнения. Голос отца настоятеля обещал праведным огнем выжечь крамолу и предлагал архипастырю сжечь еретиков на костере. Архипастырь ответил, что костер, воспылавший в обители, повергнет в смятение невинные души, лично знавшие еретиков, а пост праведный возвысит память о них, не придав значения греховным делам. После слов этих отец храмовник первый раз покормил, принеся сухарь и плошку воды. Осознание смысла второго изречения просветило мой разум. Все, что слышал я, была ПРАВДА, а не происки Слуг Вечности.

Ничего вкуснее хрустящих сладких крошек черствого хлеба я доселе не ел.

Усталость клонит в сон, а солнце сжигает глаза, и я вынужден прервать сей труд. Дабы не быть во сне пойманным, я отползу в кусты, накрывшись лопухами, ибо знаю: «Во сне бессилен человек перед происками Слуг Вечности». Труд свой закопаю под деревом, доверив под охрану душегубного кота, неустанно следившего с ветки за моими стараниями.

Обессиленный ПРАВДОЙ бывший послушник Алфений .

Деревья призывно покачивали ветвями. Первые проблески зари всполошили мрак. Тени зашевелились, прячась в расщелины. Утренний ветерок обдувал холодной свежестью. Не выспавшийся и угрюмый, я шел впереди каравана. Конь недовольно пофыркивал, грызя удила. Рядом, чуть отставая на шаг, пристроился привычно молчаливый оруженосец Роган, за ним по бокам сержанты Трувор и Тюрик, а дальше двигалась вереница телег, управляемых отрядом Эльзы. С боков, выстроившись в ряд, прикрывали конные воины правого и левого крыла, замыкал караван Эрик в сопровождении помощников. Таким вот боевым порядком мы спускались с гор, покидая ставшее почти родным насиженное место. Позади, прячась в густом лесу, оставалась гора, названная Пристанищем Герцога.

Караван достиг долины, когда солнце показалось из-за заснеженных пиков. Зеленая высокая трава густо покрывала землю. Весна уходила в горы, передавая права лету. Остатки сгоревшей деревни черным островом выделялись на фоне изумрудного колышущегося моря. Легкий ветерок заставлял пригибаться траву, превращая в зеленые волны, а на цветастых гребнях играли первые лучи восходящего солнца. Лошади, увидевшие изобилие, принялись на ходу срывать сочные стебли, норовя вырвать из рук поводья. Адольф, дремавший на телеге рядом с Эльзой, спрыгнул и рыжим кораблем, широкой грудью рассекая травяное море, большими прыжками преодолевая искрившиеся от росы в лучах солнца волны, устремился к тоненькой серой полоске дороги.