И. Намор - В третью стражу

— Vorwärts [194] Сомкнём ряды. Пусть будет выше знамя! Рот-фронт идет, чеканя твердый шаг… ! — Доносится откуда-то оттуда, из первых рядов, приказ и шеренги трогаются, «печатая шаг», едва ли не по военному. Впрочем, и в самом деле, ветеранов здесь большинство, а таких молодых идиотов, как он, Себастиан Шаунбург…

Пошли, с каждым новым мгновением, прибавляя шаг. Зазвенели извлекаемые из карманов рабочих курток и пальто велосипедные цепи, появились в руках обрезки водопроводных труб и стальной арматуры… Но и с другой стороны на встречу судьбе тоже шли не мальчики из церковного хора. Колонну комми возглавляли боевики Леова [196] Сомкнём ряды. Пусть будет выше знамя! СА идет, чеканя твердый шаг… , и значит, сегодня прольется много крови.

— Хочешь ballerspiel [197] Вилли Леов (1887, Бранденбург-на-Хафеле — 1937, СССР) — один из основателей Коммунистической партии Германии, сподвижник Эрнста Тельмана. Образование низшее. С 1925 руководил Союзом красных фронтовиков. Член ЦК КПГ с 1928. Депутат рейхстага в 1928-33. ? — Шепчет на ходу Штелле и украдкой достает из-под полы куртки «Вальтер» МП то ли первой, то ли второй модели.

— С ума сошел?! — Зло огрызается Баст, на ходу надевая на озябшие пальцы кастет. — На виселицу захотел?

И тут воздух взрывается новой песней. Коммунисты, прошедшие уже треть пути по площади, еще плотнее смыкают ряды, взмахивают поднятыми вверх кулаками, и начинают, заранее заводя себя на драку:

И колонну штурмовиков тоже охватывает азарт. Кипит кровь, раздвигаются плечи, и люди идут, сомкнув строй, уже готовые на все. Но именно в этот момент Баст фон Шаунбург вдруг останавливается в недоумении и стоит — как бревно, вбитое в дно полноводной реки, — стоит, пытаясь понять, что здесь не так, и почему сердце не рвется в бой. А в следующее мгновение он просыпается с твердым пониманием, принесенным «в зубах» из холодного ночного кошмара: пусть боевики Тельмана ни чем, по большому счету, не лучше боевиков Рёма, он — Олег Ицкович, в любом случае, должен был быть с Пиком и Леовом, а не с этими. И этот факт биографии следовало иметь в виду всякий раз, когда во время очередного разговора с Штейнбрюком Олега охватывало раздражение или еще того хуже: когда на него накатывало холодное бешенство.

Порою Штейнбрюк раздражал Ицковича до того, что хотелось встать и уйти. А еще лучше пристрелить Отто Оттовича на месте. И дело было отнюдь не в профессиональной жесткости собеседника, его холодноватом уме или цинизме, являвшемся на самом деле всего лишь оборотной стороной профессионализма. Дело было в другом: в идеологической упертости, которой по мнению Олега не было места там, где находились они оба — Штейнбрюк и Шаунбург. Упертости и страхе, испытываемом этим бесстрашным человеком перед грозным молохом большевистской бюрократии. А ведь и сам Отто Оттович был частью ее. Вот ведь как.

— Отто Оттович, — сухо поинтересовался Олег. — Отчего вы все время пытаетесь свести наш диалог к примитивному «ты пришел ко мне, следовательно…»

— Вы ведь философ по образованию, не так ли? — Штейнбрюк был невозмутим, а Баст к нему, и в самом деле, «сам пришел».

— А вы? — Задал встречный вопрос Олег.

— А я солдат партии.

— Как Рём?

— Не пытайтесь меня обидеть. — Штейнбрюк демонстративно спокойно достал из пачки русскую папиросу и закурил.

— Обидеть? — «Удивленно» поднял бровь Олег. — Ничуть. Но если вы так интерпретировали мои слова… Позвольте поинтересоваться, а чем, собственно, какой-нибудь ваш Ягода отличается от наших Штрассера или Рёма?

— Не хотелось бы вступать в идеологическую дискуссию… — Штейнбрюк уже понял, что попался на детскую «подножку», и сдал назад. Ведь его собеседник был фашистом, а не коммунистом.