И. Намор - В третью стражу

— Что за фильма? — Спросил, поднимаясь со стула, Ворошилов.

— «Мы из Кронштадта». О Гражданской. Вячеслав, пойдёшь с нами? — Интонация вопроса, заданного Сталиным, отказа не подразумевала. Но и приказом не была. Ему по-человечески не хотелось сейчас оставаться одному, да и кино он смотрел всегда в компании. Ему нужны были соучастники, с которыми можно обмениваться замечаниями и комментариями к увиденному на экране. В ином случае, пришлось бы остаться один на один с неприятными мыслями и, раз за разом, прокручивая в голове информацию, принесённую Штейнбрюком, вольно или нет ограничивать пространство принятия решений. Это было хуже всего, ибо приводило к поспешным и, как следствие, неправильным выводам.

В небольшом зале кремлёвского кинотеатра, бывшего когда-то зимним садом, негромко стрекотал кинопроектор, в луче танцевали пылинки, невидимые для тех, кто смотрел на экран, и незначимые для тренированных взглядов рассредоточенной по тёмным углам охраны.

По обыкновению, смотрели, обмениваясь репликами. Правда, сегодня шуток было меньше чем обычно. Сказывалось общее подавленное настроение и ощущение некой неопределённости. По звучавшим приглушённо голосам с большим трудом можно было различить говоривших.

— Сцена атаки сделана сильно. — Подал голос Молотов, к слову сказать, ни разу не бывший на фронте.

— Да, до того сильно, что на месте от волнения усидеть не мог. — В подтверждение своих слов Ворошилов шумно заёрзал в кресле.

— Соглашусь, с предыдущими ораторами, — Сталин, казалось, слегка иронизировал, насколько это было сейчас возможно, над излишней эмоциональностью товарищей, — но замечу что сцена атаки не единая, а дробится на значимые и совершенно пустые места. А так, в целом — впечатление производит. Лучше всего авторам удался образ командира — простой и ясный.

— А вот про комиссара, Коба, такого не скажешь. Стержня в нём нет — какой-то мякинный.

— Тут, Клим, товарищи киноработники явно перемудрили с философией. Да что с них взять, кто в лес, кто по дрова. Творческие кадры… Хотя признаю — научились делать картины, да ещё на такие трудные темы. Вот кончится фильма, подойдём к товарищу Шумяцкому и скажем ему «спасибо» за работу с кадрами.

Однако, едва закончился фильм, Борис Захарович сам подошёл к зрителям с неожиданным предложением.

— Товарищ Сталин! Я взял на себя смелость предложить вам и товарищам посмотреть рабочие материалы к новому документальному кино в память маршала Тухачевского. Создатели фильма очень нуждаются в вашем совете. Материалов много, и решить какие из них важнее, без вашей подсказки, очень трудно. А тема политическая. Серьезная тема.

— Показывайте, товарищ Шумяцкий. — Соглашаясь, кивнул Сталин. — Покажите, что ваши работники отобрали для хроники, а мы с товарищами, — кивнул он на Молотова и Ворошилова, — посмотрим и посоветуем как вам из этих кусков лучше собрать целое.

Первые кинодокументы вызвали напряжённый интерес. Ещё бы, казалось только вчера человек ходил по земле, выполнял ответственную работу, представлял собой лицо Красной Армии, а сегодня… По заснеженным московским улицам, по направлению к Кремлю его прах везли на орудийном лафете. Траурная процессия за небольшой урной с тем, что осталось от маршала, растянулась на несколько кварталов. Вопрос о кремации не вызвал возражений по чисто технической причине: найденные на месте взрыва останки легко поместились бы в шляпную коробку. Урну с прахом замуровали с левой стороны стены, рядом с Валерианом Куйбышевым.

Сталин особенно напряженно смотрел все те куски, где покойный Тухачевский показывался в движении.

— Товарищ Шумяцкий, — сказал он, наконец. — Нельзя ли сделать так чтобы отдельные эпизоды хроники показывались более продолжительно. Мелькание кадров не даёт возможности сосредоточиться и прочувствовать момент. Зритель не сможет в ином случае проникнуться тяжестью потери для всего советского народа. Мельтешение сильно мешает.

Следующие отрывки, показывавшие население читающим печальное известие в газетах и слушающим его по радио, не оставили равнодушным никого из зрителей. А вот съёмки митингов на заводах и фабриках Москвы и Ленинграда сильного отклика не вызвали и было решено не заострять на них внимания.

— Если сильно детализировать хронику митингов, товарищ Шумяцкий, — объяснил Генеральный Секретарь, попыхивая трубкой, — впечатление горя смазывается. Народное возмущение лучше показывать крупными кадрами. Гнев — чувство сильное и нуждается в достойном отображении на экране. Хорошо бы отдельно показать, как в воинских частях проходили траурные мероприятия, и сделать ударение на клятве военных «отомстим врагу»…