Елена Горелик - Пасынки

До чего же красивый народ, подумалось Кампредону, когда альвийка совершенно бесшумно проходила сквозь строй не ведающих, что теперь и думать, придворных. Нечеловечески прекрасное лицо хранило выражение высокого доброжелательства, и невозможно было понять, что у неё на уме. Народ ведь не только красивый, но и дьявольски скрытный. Смолчали все — кроме, увы, Девиера, с которым сыграла злую шутку опрокинутая накануне чарочка.

— Не напрасно ли явились, ваше высочество? — насмешливо поинтересовался он у альвийки, аккурат поравнявшейся с ним. — Быть может, государь вовсе не будет рад вас видеть сего дня.

Принцесса остановилась так резко, словно упёрлась в стену. Её лицо расцвело приятнейшей из улыбок — с точки зрения Кампредона, очень плохой признак.

— Ваше превосходительство, — она едва заметным кивком головы поприветствовала наглеца, словно тот сказал ей комплимент. — Смею надеяться, вы явились не потешать общество анекдотами, а доложить его императорскому величеству о плачевном состоянии дел в вашем ведомстве. В благоустройстве улиц вы, не скрою, преуспели, однако в городе прохожих средь бела дня грабят, моего брата чуть ли не у стен дворца едва не зарезали. Безобразие, не находите?

Не дождавшись ответа, принцесса улыбнулась ещё приветливее и плавным, текучим шагом проследовала в государев кабинет. Поскольку Пётр Алексеевич ранее распорядился допускать её к себе в любое время и без доклада, и иных распоряжений не было, слуги почтительно открыли перед ней дверь кабинета. И закрыли, когда альвийка вошла.

— Ну, вот, сейчас всё и разрешится, — Кампредон услышал над ухом негромкий голос Вестфалена, датского посланника. — Посмотрим, был ли прав генерал Девиер. Но дамочка зубастая, я бы с ней ссориться не рискнул.

— Разрешу ваши сомнения господа, — с другой стороны к французу тихонько подошёл Мардефельд. — Задам всего один вопрос: отменил ли император подготовку к поездке в Москву?

— Насколько мне известно, нет, — ответил Кампредон, понимая, к чему клонит его прусский коллега.

— Я вам более того скажу: не далее, как час назад его величество едва не избил князя Меншикова, который тоже решил, что поездка отменяется, и раздумал готовить свой экипаж. Не берусь теперь сказать, в скольких милях от Петербурга ныне находится князь, но в городе его точно нет. Вот вам и ответ.

— Однако же, ссора, скорее всего, имела место, — начал было датчанин. — Настроение его величества, поведение этого господина…

— Бог с вами, коллега, — усмехнулся Мардефельд. — Или государь никогда ранее не ссорился с прежней женою, чтобы после помириться, расцеловаться и гулять под ручку? А ведь императрица Екатерина давала куда больше поводов для размолвок, нежели сия принцесса. Ручаюсь, завтра они выедут в Москву, как ни в чём не бывало.

Жаль. Очень жаль — подумал Кампредон. Был бы неплохой случай избавиться от умной и опасной дамы. Увы, скорее всего, Мардефельд прав, придётся к ней приноравливаться.

Видимо, придворные подумали о том же, и генерал-полицмейстер Девиер поневоле оказался в пустоте. Пока государь не проявит своего к нему отношения, стоит держаться подальше, а то, не ровён час, попадёшь в опалу вместе с дерзостным… Ничего не поделаешь, таковы были нравы эпохи.

«У него же голова болит, — думала Раннэиль, остановившаяся за порогом. — И дневной приём лекарств пропустил. Вечерний, тоже явно будет пропущен… Господи, да он жареное мясо на ужин ел! Этот запах ни с чем не спутать! И ещё пивом запил!.. Нельзя же так к самому себе относиться».

Выглядел Пётр Алексеевич и впрямь неважно. Сидел за столом, в полумраке, обхватив голову руками и закрыв глаза. На столе теплилась единственная свечечка, и вряд ли из экономии. Видимо, свет причинял ему крайние неудобства. Княжна почти физически ощущала его боль. Так явственно, что даже её покойная жалость подала слабый голосок с того света.

— Знатно ты Антошку отбрила, — глухо проговорил он, не открывая глаз. — А и поделом, пускай за языком следит.

— Тебе больно, Петруша, — Раннэиль пропустила эти слова мимо своих острых ушек. — Это из-за меня.

Пётр Алексеевич с трудом разлепил веки и одарил княжну тяжёлым взглядом. «Из-за кого же ещё? — явственно говорил этот взгляд. — Настоящую боль может причинить только тот, кого любишь».

— Помоги мне тебя понять, — тихо ответила ему Раннэиль. — Ты прячешь часть самого себя, словно чего-то боишься. Но от непонимания беды может быть куда больше.