Елена Горелик - Пасынки

Пожалуй, Мардефельд прав, намекая на небольшой пенсион от щедрот версальской внешней политики. За подобные новости иные вельможи требуют намного больше.

Путь от посольского подворья до Зимнего дворца много времени не занял. На завтра намечен отъезд государя в Москву, и сегодня он либо даст большой приём, либо устроит встречу с дипломатами отдельно от аудиенции своим высокопоставленным подданным. Всё равно придётся ехать с ним в старую столицу и присутствовать на венчании, это неизбежно, но таков порядок. Француз выглянул в каретное окошко и поморщился, представив себе путешествие по весенней распутице. Хотя март выдался на редкость холодным, это не означало, что на пути в Москву их не застанет внезапная оттепель. Ну, да бог с ней, с погодой. Так или иначе, поездки не избежать, и соответствующие распоряжения своим слугам господин посол уже отдал.

В не особенно просторной приёмной было, как говорят русские, яблоку негде упасть. Далеко не всем предстояла поездка в Москву. Кое-кто собирался спешно решить неотложные дела до отъезда царя, кое-кто ещё не успел засвидетельствовать свою преданность, что после раскрытого заговора становилось для иных вопросом жизни и смерти. Дипломаты намеревались выслушать официальные заявления государя, дабы разослать соответствующие депеши по своим столицам, чиновники принесли полные папки бумаг, дамы пришли покрасоваться и, по возможности, походатайствовать за родственников. Караульные у дверей были здесь по долгу службы, и, судя по их лицам, пытались скрыть откровенную скуку на одеревеневших лицах. Общество оживилось при появлении кабинет-секретаря Макарова, объявившего, что государь вот-вот явится и начнёт приём. Государь и вправду вскоре пришёл. Придворные и иностранные послы, сбившись в две плотные шеренги вдоль стеночек, дали дорогу и застыли в почтительнейших поклонах. Но даже склонённые, они всё замечали. И то, что император был мрачен, и то, что против обыкновения явился один.

— Бумаги приготовь! — бросил он Макарову на ходу, и, войдя в кабинет, плотно прикрыл за собою дверь.

Алексей Васильевич, заняв место за своим столиком, принялся на глазах у публики выкладывать из неизменной папки те документы, что подлежали первоочередной апробации. Публика, привычная к такому зрелищу, в свою очередь старалась угадать, какие именно документы сейчас понесёт на подпись один из самых влиятельных чиновников государства. В благоговейную тишину, нарушаемую лишь шорохом бумаг, вклинился тихий, едва слышный многоголосый шёпот.

Идиллию нарушило появление генерал-полицмейстера Девиера. С юности служивший Петру, этот красивый авантюрист де Виейра был ему предан до мозга костей. По-русски говорил получше иных русских. Старателен был, это верно, вот только придворной хваткой не обладал ни на полушку, иначе не ссорился бы со всяким, кого приближал к себе Пётр Алексеевич. Женатый на Анне Меншиковой, он умудрился с самого начала быть едва не на ножах со светлейшим шурином. Получивший в январе чин генерал-майора и имеющий в ближайшей перспективе шанс на титул, не скрывал неприязненного отношения к новой фаворитке императора, что вызвало при дворе совсем уж непристойные предположения. А когда Пётр Алексеевич издал на днях свои нашумевшие манифесты, взъярился до предела. Кампредон знал совершенно точно, что истинной причиной ревности Девиера были вовсе не противоестественные чувства к своему государю, как болтали досужие сплетники, а желание быть первым среди приближённых. Поскольку этот португалец — а по некоторым сведениям, коим можно было доверять, португальский еврей — имел старание, но не ум, первым ему быть не светило. А поскольку амбиции там были явно не по уму, а по старанию, от ревности его излечит только могила. И вдруг этот самый старательный ревнивец является в приёмную государя с улыбкой до ушей и немножко навеселе. Что-то произошло, подумал француз. Кто-то из ближнего круга императора лишился высочайшего благоволения. Только это могло привести Девиера в столь благостное настроение.

— Не желаете ли свежий анекдот, друзья мои? — прозвучал его весёлый голос. — О том, как государь, едва обручившись, с невестой рассорился.

Слова Девиера превратили тихий гул, наполнявший приёмную, в мёртвую тишину. Даже Макаров перестал шелестеть бумагами и в удивлении уставился на его превосходительство. Но генерал-полицмейстер не успел и слова добавить, дабы пояснить суть своего анекдота. Входная дверь распахнулась в обе створки, как перед особой царствующего дома, и в приёмную невероятно плавным шагом, как это умеют только альвы, вошла…да, да, упомянутая португальцем государева невеста.