Елена Горелик - Пасынки

— Может, и больше, — взгляд государев сделался недобрым. — Ладно, после поговорим. Пойдём-ка, озадачим эту свору.

Общество в приёмной было поражено, когда император появился, ведя невесту под руку, словно ничего особенного не произошло. Мрачен был и суров, ну, так это его обычное состояние в последние пару лет. Велел подать два стула — себе и альвийке — сделал несколько официальных объявлений, касаемых ведения дел в его отсутствие в столице, столь же официально заявил послам, что будет рад, если они сопроводят его в поездке, после чего ещё два часа выслушивал просителей. Княжна старательно вживалась в роль императрицы: сидела чинно, молча, и внимательно наблюдая за всяким, кто приближался к государю. Мысленно она давно уже составляла списочек имён, где против каждого значилась та или иная пометка. Память у альвов отменная, списочек мог удлиняться сколь угодно. Но, характеризуя для себя того или иного придворного, Раннэиль не забывала послеживать за своим суженым. А тому явно делалось хуже. Последние полчаса он сидел так, словно у него в правом боку открылась болезненная рана, и с огромным трудом сдерживался, чтобы не послать всех к какой-то матери. Наконец пытка… то есть, аудиенция закончилась. Ему ещё хватило сил, поднявшись, сделать вид, будто испытывает всего лишь лёгкое недомогание, но за дверью личных комнат притворство стало не нужным.

Как ни слабо разбиралась Раннэиль в медицине, что такое больная печень и как её лечить, она узнала в последнее время достаточно хорошо. Нужно было дать недужному выпить отвар семян травы, которую здесь называли «молочный чертополох». Да не ложечку крепко упаренного, как обычно, а хотя бы четверть стакана. Лучшего средства купировать печёночную колику не знала даже матушка. Притом, к лечению следовало приступить как можно скорее: съеденное накануне жареное мясо, наверняка ещё и жирное, выходило Петру Алексеевичу боком. Побелел, скособочился, едва доплёлся, и то не без помощи княжны, до кровати и улёгся, не снимая сапог.

Приготовить лекарства — дело пары минут. Раннэиль торопилась, зная, что сейчас из-за расслабленной неподвижной позы у больного наступило обманчивое облегчение. Ещё немного, и организм начнёт исторгать то, что причинило ему боль. Это означало активное движение, и если вовремя не купировать приступ, будет совсем плохо. Загубил Пётр Алексеевич свои внутренности всевозможными шутовскими «соборами» и непомерными возлияниями. Теперь собственное тело мстило государю не менее изуверским способом.

— Петруша, — княжна, поставив поднос на столик у изголовья, осторожно взялась за его плечо. — Поднимись, родной, пожалуйста. Прими лекарства, пока не скрутило.

— Лекари хреновы… — зло буркнул Пётр Алексеевич, и со сдавленным стоном сел на край кровати. — Помыкаете мной, словно дитём неразумным…

Взгляд его был мутным от боли, но когда Раннэиль поднесла лекарства, только руку протянуть и взять, сделался острым и злым.

— Да отвяжись ты со своей отравой! — злость на мгновение позволила ему побороть боль, и он резким взмахом руки отправил поднос вместе с лекарствами в недолгий полёт к ближайшей стенке.

Княжну захлестнула волна ярости, той самой, с которой она обычно шла в атаку на врага. И… звонкая, по-солдатски крепкая пощёчина опрокинула Петра Алексеевича обратно на кровать.

— Ты!.. — её буквально затрясло. — Тебе жить надоело?!!

Она не видела сейчас ничего, кроме его лица, и это лицо отражало…запредельное, почти детское изумление пополам с нешуточным потрясением. «Как ЭТО могло случиться со мною?» — словно вопрошал государь, прижимая ладонь к пострадавшей щеке. «О, бог людей… — до неё запоздало дошла незатейливая истина. — Его же, царского сына, царя, императора, за всю жизнь никто и никогда не бил! Никто и никогда!»

Не дожидаясь, пока потрясение и изумление перерастут в бурю гнева, она пружинящим шагом пошла к столику, на котором всё ещё стояла корзинка со снадобьями. Печёночная колика никуда не делась, и нужно было приготовить новые порции…

Раннэиль не видела — слышала, как Пётр Алексеевич, рыча сквозь зубы, начал подниматься. От него исходила волна точно такой же ярости, какая сподвигла альвийку на рукоприкладство.

«Убьёт, — думала княжна, чувствуя, как из глаз помимо воли прямо в чашку с лекарством капают слёзы. — Ну и пусть. Значит, я не заслужила жизни… так же, как и он».

Рык ярости у неё за спиной внезапно сменился тут же захлебнувшимся криком боли. Раннэиль мгновенно обернулась. Так и есть: надёжа-государь сидел на ближнем уголке, скорчившись и уперевшись лбом в кроватный столб. Доигрался. Слёзы моментально высохли, княжна заторопилась, едва всё не рассыпав. Ей потребовалось ещё примерно полминуты, чтобы всё приготовить. Подбирать подносик с пола было уже некогда, принесла чашку с отваром и бумажки с порошками в руках.