Елена Горелик - Пасынки

Обед был немудрёный: супчик с гренками да варёное всмятку яйцо. Пётр Алексеевич даже пошутил, что княжне удалось-таки сделать из него образцового бюргера. Но от его взгляда не укрылось, что она, скажем так, немного не в духе.

— Что тебя тревожит, лапушка?

Вопрос был задан посреди невиннейшего разговора о кулинарных пристрастиях германских горожан, и княжна невольно вздрогнула.

— Три слова, родной мой, — сказала она, невесело поглядев за окно. — «Как в Польше».

— Да полно тебе думать о негодяе Алёшке Долгоруком, — покривился император. — Забудь. Ему всё одно голову снимут.

— Беда в том, Петруша, что не он один такой, — княжна снова потёрла виски, словно у неё болела голова. — Он хочет видеть здесь Польшу. Остерман — Австрию. Бестужев — Англию… Почему Россия никому не нужна? Страна не хуже других, мне есть с чем сравнить.

— Вот ты о чём, — хмыкнул Пётр Алексеевич. — Потому и не нужна, что за Россию им никто не заплатит.

— Даже ты?

— Они не дети малые, чтоб мать родную за сласти любить.

— Остерману Россия не мать, его, немца, хотя бы понять можно. Я бы ещё поняла альва, сетующего, что здесь хуже, чем у нас на родине. Мы — пасынки России. Но почему некоторые русские от матери своей отрекаются? И не просто отрекаются, а и убить хотят? Этого я постичь не в состоянии. Наверное, дура.

— Вот и не суди о том, чего не постигла, — менторским тоном ответил Пётр Алексеевич. — Поживёшь тут, освоишься, тогда и понимать начнёшь.

— Так помоги мне понять, любимый. Что их так привлекает? Только красивый фасад, за которым, если потрудиться заглянуть — грязь и кровь?

— Дуракам да ленивым того хватает, — вынужден был согласиться государь. — Однако же и доброго в Европе немало, что перенять не стыдно. Вот к чему я сам стремлюсь, и стремление то в других побуждаю.

— Может, и побуждаешь, — невесело усмехнулась княжна. — Да только просыпается не то, что следовало бы. Они видят, как ты строишь Амстердам на Неве, и думают, что это и есть главное. Фасад, которым можно торговать, навешивая на него то один герб, то другой. Это польский путь. Для России однозначно гибельный. Но будет ли хорошо России, если она пойдёт по голландскому пути?

— Не тебе о том судить, Анна.

Когда Пётр Алексеевич называл её просто Анной, это означало, что он раздражён. Что она, вольно или невольно, задела его за живое. Таких случаев Раннэиль припоминала всего два. Сегодня — третий.

— Голландцы свой шанс давно упустили, — тихо сказала она. — Ты рассказывал. Теперь они тень себя самих. Нужен ли нам путь, что ведёт к поражению?

— Не тебе о том судить! — гневно повторил Пётр Алексеевич, впервые за всё время повысив на неё голос. — Что будет делать Россия, как будет жить Россия, и каким путём пойдёт Россия — решать буду я, император всероссийский! А тебе бы лучше помолчать! Вы свою империю, видать, от великого ума прос…ли, и не тебе поучать меня, какой путь выбирать!

Не слова — удар наотмашь, да по больному месту. Потрясённая княжна не могла понять, что его так взбесило. Неужели она тоже ударила его по больному месту? Но где? Что она сказала обидного?.. Тем не менее, нельзя было позволить их размолвке скатиться до банального скандала. Тысячелетнее придворное воспитание взяло верх над эмоциями.

— Как будет угодно вашему императорскому величеству, — безупречным аристократическим тоном произнесла она, склонив голову.

Не такого ответа он ждал, явно не такого. Издав нечто, похожее на злой рык, Пётр Алексеевич швырнул полотняную салфетку в тарелку, порывисто поднялся и, опрокинув стул, ураганным ветром вынесся за дверь.

Март этого года, 1725 от Рождества Христова, выдался не то, чтобы особенно богатым на события, но скучать не приходилось никому.

Австрия, несмотря на утрату Габсбургами испанского трона, не утратила влияния на эту страну. Насколько было известно, давно шли переговоры о военно-политическом союзе, но никто, кроме нескольких человек в Вене и Мадриде, не мог точно сказать, насколько близки стороны к подписанию итогового договора. Зато одна лишь перспектива его заключения заставляла нервничать страны Северной Европы, и, конечно же, англичан. Впрочем, англичан нервировало буквально всё, что разыгрывалось не по их нотам. Дипломаты Георга активно обрабатывали датского короля Фредерика, то суля выгоды, то завуалировано угрожая. Они же не вылезали из Стокгольма и Потсдама, стремясь залучить в свой союз Швецию и Пруссию, а Август Саксонский сам тайно от всех слал письма в Лондон. В Версаль он, впрочем, тоже писал, равно как и в Вену, и в Петербург, всем жалуясь на разорение.