Петр Мамченко - Служитель милосердия

Возможно, вы слышали эту легенду о страже, в которого вселилась сама смерть, защитившая Пожирателя Детей. Эту легенду следовало писать кровью. Кровь лужами плескалась под ногами, текла по стенам, брызгами разлеталась по потолку. Мятежникам регулярно приходилось оттаскивать трупы, чтобы сделать очередную серию попыток смести меня с пути. Те, что ждали своей очереди, могли видеть, но не могли вмешаться.

Моими союзниками стали полумрак коридора и его изгибы, изученные мною в совершенстве неровности пола, неубранные тела и скользкие лужи крови, низкий потолок, заставляющий пригибаться тех, кто был выше меня хотя бы на полголовы. Я наполовину обезумел от запаха крови и криков жертв, и сражался с воображаемыми врагами наряду с настоящими.

Эти отчаянные фанатики уже знали, что армия на подходе, и только я остаюсь препятствием на пути к тирану. Они шли и умирали, многие даже не пытаясь сражаться, бросались на меня, надеясь, что именно их тело зажмёт намертво непобедимый меч, именно их безвольная туша, располосованная человечьим мясником, станет непосильной ношей для изнуренных усталостью рук, их предсмертный крик окончательно исторгнет разум из последнего защитника. Ведь безумец не вспомнит, что надо уйти за угол, когда заносят для броска нож. Но величайшие усилия и самоотверженный героизм не привели ни к чему большему, чем несколько царапин на моём нагруднике.

Ближе к вечеру поток обреченных стал ослабевать. Всё больше времени проходило между краткими поединками. Я чувствовал разъедающую их нерешительность, видел холодный пот, проступивший на ненавидящих лицах. Я теснил их, заставляя отступать после каждого трупа, отвоёвывал потерянные утром шаги, с точностью до биения сердца зная, когда нахлынувшая паника погонит неорганизованную толпу прочь. Прочь из подвала, из дворца и из города, и я, наконец, смогу отдохнуть…

Ожидающие смерти с готовностью прижались к стенам, пропуская редкого на данный момент жаждущего поединка. Сгорбленный и исхудавший, дряхлый до изумления, с коричневым и морщинистым, как печёное яблоко, лицом — как же ты сдал за эти годы, наставник. Но всё так же тверда рука, держащая меч — близнец того, который он подарил любимому ученику, никогда ещё не проливавшему кровь…

Не помню, какими словами я пытался переубедить старого упрямца, не желая сражаться против наставника, как умолял спрятать оружие и перейти на «верную» сторону. Грозного старца не тронули б даже золотые речи С'лмона. Он сказал: «Это ты на неверной стороне. Брось меч и позволь мне исправить твою ошибку». Я принял боевую стойку, чувствуя смятение и ужас, который, должно быть, испытывали мои противники. И наставник произнёс так тихо, как только мог: «Ты предал меня — не смей больше называть моё имя! Ты предал себя и Ва'аллон — забудь о своём! Умри, безымянный…»

Сам бой я не помню. Знаю только, что моя сила и опыт бывалого убийцы, его старость и слабое зрение — ничто не могло помешать искусству величайшего мастера мира. И я совсем не уверен, что победил. На мне было девять опасных ран, на нём — только одна, доконавшая дряхлого старца. Я стоял над ним на коленях, пошатываясь от слабости, когда он внезапно улыбнулся и благословил меня перед смертью: «Ты всегда был упрямцем, малыш. Теперь тебе придется самому искупать свою ошибку».

Может быть, его кровь на моих руках избавила меня от наваждения. Я впервые задумался о том, стоит ли даже С'лмон стольких смертей, и отчего мирный и ленивый народ Ва'аллона так возненавидел ранее обожаемого правителя. Но позади стояли мои самые верные бойцы, и я был не вправе предать их.

Не знаю, как мне удалось подняться на ноги. Весь коридор пропах ужасом, перебив даже запах крови. Я шагнул вперёд и принял боевую позицию — и мятежники бежали, бросая оружие, сворачивая шеи на крутых ступеньках и заражая паникой всех во дворце. Всё, что я смог сделать, прежде чем утратил сознание — приказал похоронить наставника в королевской усыпальнице вместе с его мечом.

Поздно ночью армия вступила в разрушенный город.

Восстание было подавлено с немыслимой жестокостью. К смерти приговаривались все, хоть косвенно имевшие отношение к мятежу, а также их родственники до третьего колена, не взирая на возраст и прежние заслуги. И своей смертью эти несчастные служили правителю. С'лмону было нужно очень много жизненных сил, чтобы поддерживать своё противоестественно молодое тело.

Я медленно угасал, не желая бороться за жизнь. Меня навещали только несколько боевых друзей, да врач, ненавидящий меня, как символ всего зла, обрушившегося на привычный мир, но вынужденный использовать всё своё искусство исцеления, поскольку заложниками моей жизни были его дети.