Александр Солженицын - Раннее (сборник)

День второй в себя не приду.
Я – мужик, а рыданьями горло сжало.
Вот она – на каком году
Эта весть меня ожидала…

Ты вошла на свиданье с улыбкою бледной,
В своём старом, потёртом и бедном.
Я прижался к твоей высыхающей груди,
Запрокинул твой лоб – где же? где же ты? – нет
Ни невесты моей, той девчёнки-игруньи!
Ни весёлой подруги удачливых лет.
Боже, как мы развыклись! Как будто
Я – не муж твой, ты мне – не жена!
И – пустые, пустые минуты
Отмерял по часам старшина
С голубою погонной каймой{189}.
И тогда ты взметнула с мольбой
Взгляд, как выкрик, как стон – пожалей! –
И сказала с улыбкой совсем не твоей,
Так легко, так легко: «В первый год
Предлагал мне, ты помнишь, когда-то развод…
А… – теперь?»
Слово – н а вес. Не небо над нами –
Вурдалак с голубыми крылами.
И – не голосом, а – губами:
«Заставляют… Не верь!..»
Только тут я заметил, что больше нет
На руке у тебя моего кольца, –
И прозреньем ударил мне в душу свет,
Что это – начало конца.
Сердце ленточкой не обернуть, как ларец,
Не уснуть, не забыться до лучших времён.
Ты не знала ещё! Но я понял: конец!
Это – он!
Я сказал тебе ласково: «И давно б».
Я смотрел, что вступили в твой бледный лоб
Сухо врезанные морщины,
Не разглаженные мужчиной.
«Ты не понял меня!.. Только будем чуть реже…»
– «Всё я понял, родная». Но в папках засаленных
Подшивает бумажки проклятая нежить –
Жандармский корпус Сталина!

Я размеренно высидел, впитывал тонкий,
Тонкий облик твой, станущий скоро чужим.
А теперь вот на скудной тюремной вагонке{190}
Поражён отреченьем твоим и своим.
Я ведь жил – не ценил твою близость и нежность.
Жили вместе – а мне б так и хоть одному.
Вот – и бьёт. Бьёт – развод !
Бьёт о лагерный рельс неизбежность.
Шли давно мы к тому.
Боль такая, что в общей для всех маяте
Оказались мы оба – не те… .

Скоро не будет серебряных рощиц,
Зарослей частых, заманчивой тени, –
Едем в пустыню, не будет в ней, тощей,
Писка зверюшек, птичьего пенья,

Влажных покосов, жёлтого жнива,
В воду колодцев не грохнется цепь:
Глушит и давит всякое живо
Мёртвая степь, осолённая степь.

Скоро не будет покровов зелёных,
Жёсткого дёрна, горькой полыни –
В мареве жёлтом песок раскалённый
Кружит и кружит ветер пустыни.

Едем на каторгу, в медные копи.
Вытравит лёгкие в месяцы медь{191}.
Видели. Думали. Жили в Европе.
– В серой больничке везут умереть…

Вот – я каменщик. Как у поэта сложено,
Я из камня дикого кладу тюрьму.
Но вокруг – не город: Зона. Огорожено.
В чистом небе коршун реет настороженно.
Ветер по степи… И нет в степи прохожего,
Чтоб спросить меня: кладу – к о м у?

Стерегут колючкой, псами, пулемётами, –
Мало! Им ещё в тюрьме нужна тюрьма…
Мастерок в руке. Размеренно работаю,
И влечёт работа по себе сама.

Был майор. Стена не так развязана.
Первых посадить нас обещал{192}.
Только ль это! Слово вольно сказано,
На тюремном деле – галочка проказою,
Что-нибудь в доносе на меня показано,
С кем-нибудь фигурной скобкой сообща.

Вперекличь дробят и тешут молотки проворные.
За стеной стена растёт, за стенами стена…
Шутим, закурив у ящика растворного.
Ждём на ужин хлеба, каш добавка вздорного.
А с лесов, меж камня – камер ямы чёрные,
Чьих-то близких мук немая глубина…

И всего-то нить у них – одна, автомобильная,
Да с гуденьем проводов недавние столбы.
Боже мой! Какие мы безсильные!
Боже мой! Какие мы рабы!

Ожерелье моё, сотня шариков хлебных,
Изо всех пропастей выводящая нить!
Перебором твоим цепи строк ворожебных,
Обречённых на смерть, я успел сохранить.

В ожиданьях, безчисленных в зэковской доле,
Прикрывая тебя от соседей полой,
С неподвижным лицом, словно чётки католик,
Отмерял я тебя терпеливой рукой.

Проносил в рукавице, уловка поэта!
Не дойди до тебя я усталым умом –
Было б меньше одною поэмой пропето,
Было больше б одним надмогильным холмом.{193}

Ни на что не даёт нам права
Гнёт годов, в тюрьме прожитых:
Ни на кафедры, ни на славу,
Ни на власть, ни на нимбы святых.
Ни на то, чтобы тусклые жалобы
В мемуарах с усталостью смешивать,
Ни – чтоб юношей племя по жизни бежало бы
Тою стёжкой, что мы им провешили.
Всё пойдёт, как пойдёт. Не заранее
Толочить колею колеса.
Осветлившийся внутренний стержень страдания –
Вот одна нам награда за всё и за вся.
Это – высший кристалл из наземных кристаллов.
И чтоб чистым его донесть,
Будь из всех наших прав небылых – наималым
Затаённое право на равную месть.
Есть – число. Нескончаемо длинно,
Лишь китайцам да русским понятно оно, –
Всех упавших, угасших – безвестно – безвинно…
Мы в числе том – ноли, и ноли, и ноли…{194}
Наше право одно:
Быть безгневным сыном
Безудачливой русской земли.
Пусть вглуби нас обиды сгорят вперегной,
А наружу мы бросим – побеги живые! –
И тогда лишь всплывёт над усталой страной
Долгожданное Солнце России.