Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Ты не знаешь, что значит ждать !
Холодеть. Каменеть. Скрывать.
Человеку ль пред жизнью не сдаться?
Ведь не год. Ведь не три. Ведь не пять!
А с войною – пятнадцать!

Облетят твои свежесть и цвет,
Подо льдами надломится стойкость.
Не клянись опрометчиво, нет!
Даже сказочный срок – семь лет.
Даже в сказках не ждут по стольку…{183}

Когда было мне годика три,
Принесла забавушку мне нянька{184}.
Опрокинув, пустила: – Смотри,
Ванька-Встанька!..
Потолкала с тех пор меня жизнь, пошвыряла,
Отняла, всё что было сначала
Мне, юнцу, нерасчётливо щедро дано,
Сколько раз гнула так, что казалось тошно
Даже выжить до вечера.
Но…
День покойный удайся, проглянь-ка
Ласка женщины, друга слово, –
Я упорно, как Ванька-Встанька,
На своём подымаюсь снова.
И ведь всё уж потеряно, кажется,
И сомненьям моим не улечься, –
А опять я готов отважиться!
А опять я готов увлечься!
Как же мало надо для тела,
Чтоб от недуга к жизни взняться!
К т о ж мне душу такую сделал,
Что опять я могу смеяться?

Да, я любил тебя! Была ты
И в чёрном панцыре бушлата
Цветок призывного греха, –
Дочь мужика, чей быт богатый
Смели и выжгли излиха.

Я помню вечер: снег мелькучий,
Пред вахтой рваную толпу,
– И тень от провол’ки колючей
Терновым венчиком на лбу.

Рука в руке, мы любострастно
Сплотились в сутисках толпы,
– В твой лоб девичий ясно-ясно
Вонзились чёрные шипы…

Как на картине, на иконе,
Я вижу этот образ твой,
Какой тогда тебя я понял
И полюбил тебя какой.

Ты билась годы в частом бредне,
Потом ослабла и – пошла…
Я не был первый, ни последний,
Кому готовно отдала

Свой рабий час, саму себя ты,
Нежитой юности в искуп.
В мужском хмелю, но с болью брата
Я горечь пил с тягучих губ.

Да, я любил тебя! Не только
За дрожь груди, за трепет тонкий,
За сохранённый щедрый пыл, –
В тебе, погиблая девчёнка,
Судьбу России я любил…

Когда я горестно листаю
Российской летопись земли,
Я – тех царей благословляю,
При ком войны мы не вели{186}.

При ком границ не раздвигали,
При ком столиц не воздвигали,
Не усмиряли мятежей, –
Рождались, жили, умирали
В глухом кругу, в семье своей.

Мне стали по сердцу те поры,
Мне те минуты дороги,
Те годы жизни, о которых,
Ища великого, историк
Небрежно пишет две строки.

Стемнело. Тихо и тепло.
И снег вечерний сыплет.
На шапки вышек лёг бело,
Колючку пухом убрало,
И в тёмных блёстках липы.

Занёс дорожку к проходной
И фонари оснежил…
Любимый мой, искристый мой!
Идёт, вечерний, над тюрьмой,
Как шёл над волей прежде…

В такой вот вечер декабря
Мы шли с тобой когда-то, –
Он так же в свете фонаря
То мелко сеялся, горя,
То сплошь валил, звездчатый.

Тебе на мех воротника
Низался он, сверкая,
В росинки таял на щеках,
Дрожал недолго на руках
И на ресницах таял.

Вечерний снег, вечерний снег!
И ветви лип седые…
Двором тюремным, как во сне,
Иду – и вспыхнули во мне
Все чувства молодые…{187}

Милые мои! Да как же вас утешу?
Разве я словами горе залечу?
Редко я писал вам – и всё реже, реже, –
А теперь и вовсе замолчу…{188}
Решено не мною так, не нами, –
Русскими, однако. Не монголами. Не янки.
Матовыми светлыми ночами
Так постановили на Лубянке.
Ждал я этого – и совершилось эдак.
А услышал – душу повело.
Напоследок! – как же напоследок
Написать вам просто и светло?
Написать, чтоб меньше вы гадали,
Как несу я тяжесть этих лет.
Попросить, чтоб в сердце не рождали
Ужасов, которых в жизни нет.
Мне к лицу нейдёт венок терновый –
Оплетён железным тёрном целый материк!
Нас таких!.. – нас материк здесь новый,
Я к нему, как к родине, привык.
Так не надо этих оговорок:
«Когда с нами был… Когда вернёшься ты…»
Первый месяц, первый год был горек,
Бились о решётку глупые мечты,
А когда завалишь месяцев за сорок –
Видишь: не осталось суеты.
День «освобожденья»
Мне как возвращенье
Тоже рисовался поперву.
Но потом, – в какой тюрьме по счёту? –
Что-то хрустнуло во мне, досохло что-то,
С той поры прошедшим не живу.
Я отвык от внешнего движенья –
От того, что называют волей.
Душу новую, как новое растенье,
Я ращу в себе в недоброй гнили тюрем,
И растеньем этим я доволен.
Разразись теперь «освобожденье» –
Я бы вышел нехотя, сощурен.
На пороге шумного, большого
Долго бы стоял я, бритый и в заплатах.
Это было бы приходом новым,
Это вовсе не было б возвратом !
Я не знаю, было ль б мне свободней,
Если б, в полусвет из полутьмы,
В наше неуютное сегодня
Я, прозревший, вышел из тюрьмы.
С каждым днём я научаюсь видеть
То, чего не видел я вчера,
Узнаю, что клясть, что ненавидеть,
Что кричать – наука не хитра;
Вижу мелким то, что прежде чёл огромным,
И – большим, чем прежде я небрёг;
Я учусь терпенью, я учусь быть скромным.
Если б только мог я, если б только мог
К людям терпеливым стать.
А уж телом, телом
Одеревянелым
Этих лучших лет не наверстать.