Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Попалась, Ты, легкоимная!
Поверила и пошла…
…Когда бастовали Ореховы,
На бомбах рвались князья,
Когда тосковали Чеховы,
Что жить – безпросветно, нельзя!
Не вынес насилия грубого
Надворный советник Герцен,
Белинские, Добролюбовы
Стяжали единоверцев,
Стращал детей Салтычихами
Любой семинарский гусь, –
Дремля переулками тихими,
Такой ли была ты, Русь?..
Спасибо, отцы просвещения!
Вы нам облегчили судьбу!
Вы сеяли с нетерпением –
Взгляните же на колосьбу!{171}
Травили вы чуткого Гоголя, –
Травят теперь всех нас сплошь.
Писака! Макая, не много ли,
Смотри, на перо берёшь?!
Проносятся клочья белые
И лепят в лицо лепма…
Ты этого, ты хотела ведь!
Ты сделала всё сама!
Сама ты! – Но чьими силами?..
Сама… Но стихией чьей??
Безумец, трясти ль могилами,
Тревожа покой костей?..
Россия! То песнями нежными,
То бранью тебя честим.
А мы-то? а мы-то? где же мы?
Мы – что же в России? – гостим?..
«Россия»! – словцо, игру нашли!.. –
Где ж те, кто в России живут?
Как я, не такие ли юноши
Её подпоили на блуд?
В догадках бормочем гадательски –
Да что? да когда? да коё? –
За словом «Россия» – предательски
Убожество прячем своё.
Потащат в ненастье из затишка –
Голосим: – Кому повем? –
Поносим Россию-матушку,
А сами идём к ней ни с чем.
Не вечно, мол, виться вервию,
Ему оборваться стать, –
Эх, юноши правоверные!
Не мы ль помогали ссукать?
Прошколенный, проофицеренный,
Вот я – я служил им, как пёс.
Стою пустой, растерянный
И думаю: что ж я донёс?
Жилось мне поверху, сполагоря
И, проживши двадцать шесть, –
Да полно, да знал ли, что лагери
В Советском Союзе есть?
В орлы я перился ранёшенько.
Схватили – швырнули – глядь… –
Да где ж ты была, Дороженька?
Да как же тобой шагать?
Морошка под тундренным настом,
Болотных повалов ржа… –
«Шоссе Энтузиастов»{172} –
Владимирка каторжан!..
Родится предатель в ужасе,
Звереет в голоде плоть…
Оставь мне гордость и мужество!
Пошли мне друзей, Господь!
О Боже, о, Ты, Кем созданы
Твердь суши и водная гладь!
Быть может, и мне не опоздано
Ещё человеком стать?!
Россия! Не смею жизнию
Я прежнюю звать свою.
Сегодня рождаюсь сызнова
Вот здесь, на твоём краю…

Стучат и грохочут вагоны,
По-порожню веселы,
За клочьями дыма, в нагон им,
Бегут вперебежку стволы.
Всё пусто. Ни человека.
Стоим на платформе. Мороз.
Проносится лесосека,
Кустовник на ней порос.
То избный порядок мелькучий
Вдоль прясельной городьбы,
То проволокой колючей
Обтянутые столбы.
И в меркоти передвечерней
Проносится, я узнаю,
Нам, русским, приветом матерним
И пугалом воронью –
О четверо ног, по кобыльи,
Опершись, облезла, сера,
Поставленная на копылья
Охранная конура.
Примета родного пейзажа –
Прилагерной вышки тёс!
Ты чаще погостов и даже
Не чаще ли белых берёз?
Идут пятилетки и войны.
Лишь ты, не подвластна годам,
Всё так же, всё так же назойно
Мелькаешь вослед поездам.
Повсюду, повсюду назойно
Промелькиваешь поездам.
Изгнившая вышка – призрак
С провалами чёрных дыр –
Да! Призраком Коммунизма
По Марксу вошла ты в мир{173}.
Видением коммунизма
По Марксу вошла ты в мир.
–
За окнами, мглою кроясь,
Ночная страна мертва.
Идёт пассажирский поезд
По линии Минск – Москва.
Под полночь на стрелках, на скрестьях
Всё чаще колёсный гром,
Всё ярче, всё чаще предместья
Сверкают за белым окном.
Всё ярче, всё лучезарней
За окнами свет ночной.
Приехали! Столб фонарный
И в небе – блеск заревой.
Снуёт вокзал людовитый.
Знакомая суета…
Но холодом ледовитым
Душа моя объята.
Дубовый и мраморный налоск
И тёплые струи метро…
А сердце, а сердце осталось,
Где хмуро теперь и мокро…
Где вспышки ночные орудий,
Высокий снарядный хлюп.
Где смелые чистые люди
И мой схоронили бы труп.
Прощально стою пред чужою
Безумной, враждебной Москвой,
Знакомых, родных и родное
Оставив на передовой.
Другие родные, с кем тесно
Нанижет нас общий крюк,
Сейчас в воронке на Пресню ,
Потом за Полярный Круг,
Где плошки во тьме тунгусской
Не в каждом бараке чадят, –
Сверкает вокзал Белорусский!
Сверкает Охотный ряд!
Нависнув над улицей узкой,
Огни Совнаркома горят!{174}
Засыпь его завтра ядра,
Корёжься бетон и сталь, –
Вот этого только театра
Четвёрку коней мне жаль.
Лишь только Большого театра
Квадригу коней мне жаль.
Во мглистом туманце согнулся –
Принесший России печать .
Что, старче? Для Краткого Курса
Уж стоило ль хлопотать?..
Пожалуй, для Краткого Курса
Не стоило хлопотать.
Лежат две прекрасные нимфы
Над Домом Конца Дорог…
Меж ними – аленький вымпел,
Как гаршиновский цветок.
Меж лампами треплется вымпел,
Как красный, как красный цветок.
Кругом – где темнее. Там пропуск
Кому-то показан наш{175}.
Калитку в чёрную пропасть
Пред мной отворяет страж.
Лубянка! Взяла ты полмира!
Ещё одного – прими!..
…Над шеей гремит секира
И лязгает дверь за плечьми.