Александр Солженицын - Раннее (сборник)

Да когда ж я так д о пуста, дочиста
Всё развеял из зёрен благих?
Ведь провёл же и я отрочество
В светлом пении храмов Твоих!

Рассверкалась премудрость книжная,
Мой надменный пронзая мозг,
Тайны мира явились – постижными,
Жребий жизни – податлив как воск.

Кровь бурлила – и каждый выполоск
Иноцветно сверкал впереди, –
И, без грохота, тихо рассыпалось
Зданье веры в моей груди.

Но пройдя между быти и небыти,
Упадав и держась на краю,
Я смотрю в благодарственном трепете
На прожитую жизнь мою.

Не рассудком моим, не желанием
Освещён её каждый излом –
Смысла Высшего ровным сиянием,
Объяснившимся мне лишь потом.

И теперь, возвращённою мерою
Надчерпнувши воды живой, –
Бог Вселенной! Я снова верую!
И с отрекшимся был Ты со мной…{199}

Други лет однокаторжных! Я не раз бы
Разделил ещё с вами беседу и долю,
Но оливково-мутный суют мне паспорт{200}
И толкают в спину – н а в о л ю…
Мне из меньшей идти в эту б о льшую зону –
Всё равно как идти бы сейчас к прокажённым:
Притворяться, что вовсе не чувствую боли,
Когда станут мне мясо живое жечь.
К одноземцам советским мне н е путь, мне н е год, –
Как к монголам, как к половцам, как к печенегам
В их безсмысленный табор невольником течь.
Там не в е нет в лицо мне мятежным духом,
Не коснётся там радостно-жадного слуха
Ваша смелая гордая речь.
Так к чему ж ожидания столькогодние?
И полёт за решётку, колючку, столбы?
Еду – в зелень, в движенье, в страну многоплодную,
Но меняю тюрьму, где мятутся свободные,
На свободу, где в страхах коснеют рабы.
Еду – нем, с безлучистым, погаснувшим взглядом.
Еду вырыть такую нору кротовью,
Чтобы даже женщина, спящая рядом,
Не видала листочков, прочерченных кровью.

Где я? Двадцатый ли? Тринадцатый ли век?
Кочевья стан?.. Как черепа их голы!
Раскосый, бронзовый и чёрный Кок-Терек
Встречает смерть Великого Могола.

Мехово-рыжие с голов сорвавши малахаи,
Безсмысленная Азия рябого чтит Юсупа…
О, где ты, каторга?! Братва моя лихая!
Быть в этот день – и здесь!..
И с ними – в рупор лупать…

Единственный, кого я ненавидел!!
Пересчитал грехи? Задохся в Божий час?
Упрямый бес! Что чувствуешь, изыдя
Из рёбер, где держался уцепясь?

Косятся на меня, что-де я шапки н е снял,
Но, лагерями мятое, черно моё лицо.
Легко мне, радостно и – жаль:
ушёл от русской мести,
Перехитрил ты нас, кацо!

Ты проскочил и первомартовские царские календы
И не дожил до цезаревских мартовских же ид !{201}

…С камышных мазанок пестро свисают ленты,
И голос диктора наигранно дрожит…

Так вот она, воля: над степью – да небо!
Так вот из земных не последняя доля:
Увидеть алмазный осколок Денеба,
В ночной черноте – перемиги Альголя.
Мой прежний, мой запертый, стиснутый мир
Забыл про тебя, голубой Альтаир.

Нам жёлтая зона , слепя фонарями,
Лгала, что померкла Вселенная звёзд, –
Но тех же Плеяд озаренье над нами,
Того же Стрельца полыхающий грозд.

Над темью тупого, жестокого века
Какою надеждой вы блещете мне –
Кипяще, немыслимо белая Вега
И факел Юпитера в Божьем огне!{202}

Вот и воли клочок. Новоселье
В бурой степи да в голых стенах…
Но опять в изуверскую келью
Я свободу свою, как монах,

Истязуясь, постясь, заточаю
И цветов приканавных не рву, –
Кто ты, девушка? где ты, родная,
Для которой теперь я живу?

Столько в памяти скрыто в приглубках –
Распирается череп, треща.
Не хочу истаскаться по юбкам,
Не женюсь для мясного борща,

Комсомольской бояться измены
У себя на дому не хочу!
Ночью слушают чёрные стены,
Как я с досок нестланных шепчу{203}:

– Кто ты, девушка? Где твои зреют
Непреклонность? и верность? и стан?
– Ты, кого б я привёл, не краснея,
В круг высокий былых каторжан?