Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

И в этот миг, исполненный сомнений и потрясений, соткалось единое чудо, без которого меркнет существование всякого человека. Блаженство, которое делает все вокруг истинным, прекрасным, священным, окутало нимбом нашу юную пару. Они не ведали ни о чем печальном и старом. Они преобразили землю, вновь воссоздав на ней райский сад и сделавшись первыми его обитателями. Мертвец, сидящий в соседней комнате, был позабыт. В подобных моментах нет места смерти, бессмертие в них открывается заново, окутывая все вокруг своей священной атмосферой.

Но слишком скоро тяжкий земной кошмар напомнил им о своем существовании.

– Слушайте! – прошептала Фиби. – Кто-то подходит к двери со стороны улицы!

– Давайте же выйдем навстречу миру! – сказал Холгрейв. – Слухи о том, что судья приходил сюда, и о побеге Хепизбы и Клиффорда уже, несомненно, распространились и привели к нам расследование от властей. У нас нет способа этого избежать. Давайте же отворим им дверь!

Но, к их общему удивлению, прежде чем они дошли до парадного входа, – даже прежде чем вышли из комнаты, в которой произошел предыдущий их разговор, – они услышали шаги в дальнем коридоре. Следовательно, дверь, которую они считали надежно закрытой – а Холгрейв даже видел ее закрытой, в то время как Фиби безуспешно пыталась войти, – наверняка была открыта снаружи. Звуки шагов не были резкими, громкими, решительными и настойчивыми, как полагалось бы чужакам, которые силой проникают в жилища, где их не ждут, но не смеют перечить. Шаги были едва слышны, как свойственно персонам ослабленным или усталым, и слышалось также бормотание двух голосов, знакомых обоим слушателям.

– Возможно ли это? – прошептал Холгрейв.

– Это они! – ответила Фиби. – Слава Богу! Слава Богу!

И затем, словно в ответ на искреннее облегчение Фиби, они более четко расслышали голос старой Хепизбы:

– Слава Богу, брат мой, мы с тобой дома!

– Ну что ж! Да! Слава Богу! – ответил Клиффорд. – Жуткий дом, Хепизба! Но ты правильно сделала, что привела меня сюда. Стой! Дверь в приемную открыта. Я не могу мимо нее пройти! Позволь мне уйти и отдохнуть в беседке, где раньше я – о, какими же давними кажутся те времена после всего, что на нас обрушилось! – где раньше я был так счастлив с маленькой Фиби!

Но дом был не настолько мрачен и ужасен, как представлялось Клиффорду. Они не успели разойтись – по правде говоря, они так и застыли в проходе, с усталостью после достижения прежней цели, но без уверенности в своей следующей, – когда Фиби выбежала им навстречу. Увидев ее, Хепизба разразилась слезами. Все это время она спотыкалась под бременем невыносимой ответственности и боли, и вот наконец могла передать свою ношу в другие руки. Впрочем, у нее не осталось сил что-либо передать, она лишь перестала сгибаться под ношей, вернув управление Фиби. Клиффорд оказался более стойким.

– Это же наша малышка Фиби! Ах! И Холгрейв с ней! – воскликнул он, глядя на них с добротой и глубоким пониманием, и улыбкой, чудесной, милой, но все же грустной. – Я думал о вас обоих, когда мы шагали по улице и заметили, что Букет Эллис уже цветет. И райский цветок расцвел в этом старом и мрачном доме!

Внезапная смерть столь выдающегося представителя общества, каким был почтенный судья Джеффри Пинчеон, стала сенсацией (по крайней мере, в кругах, близких к покойному), шум которой не стихал целую неделю.

Стоит, однако, заметить, что в числе всех событий, составляющих биографию человека, едва ли есть одно, по крайней мере, обладающее такой же важностью, с которым общество примиряется так же полно, как со смертью. В большинстве остальных случаев и ситуаций человек, живущий среди нас, существует в ежедневном круговороте дел и потому вызывает бесконечное количество мнений и оценок. После его кончины остается лишь пустота, крошечное завихрение – очень маленькое, в сравнении с широтой всепоглощающей воронки мирских дел, – и пара пузырьков, которые вырываются из темных глубин на поверхность. Что касается судьи Пинчеона, то способ и обстоятельства его кончины, с первого взгляда столь странные, могли обеспечить ему куда более долгую память, чем удостаиваются иные выдающиеся люди. Но когда стало ясно и подтверждено высокими чинами, что смерть его была совершенно естественной и – за вычетом маловажных мелочей, вроде врожденного характера его болезни, – ничем выдающимся не отличалась, публика со свойственной ей поспешностью поспешила забыть, что он вовсе существовал. Иными словами, тема смерти почтенного судьи устарела еще до того, как газеты округа нашли время поместить на своих страницах колонки с соболезнованиями или даже напечатать хвалебный некролог.