Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Однажды вечером, подчиняясь невидимому деспоту, бедная Эллис торопилась на свадьбу (не собственную, поскольку из-за потери контроля над собой она считала грехом выходить замуж); в белом шелковом платье и атласных туфлях, оскальзываясь на уличной грязи, она устремилась к грязному рабочему кварталу. Там было много смеха и поздравлений, поскольку Мэттью Мол женился на дочери чернорабочего и призвал гордую Эллис Пинчеон поздравить его невесту. Она подчинилась и, когда двое стали одним, ощутила, что проснулась от зачарованного сна. Уже не с гордой – смиренной и грустной улыбкой она поцеловала жену Мола и отправилась домой. То была ненастная ночь, юго-восточный ветер хлестал снегом и дождем ее едва прикрытую грудь, атласные туфли промокли насквозь на грязной улице. На следующий день последовала простуда, затем долгий кашель и вскоре чахотка, с которой она продолжала сидеть у клавикорда и наполнять мрачный дом музыкой! Музыкой, которой вторил небесный хор! О радость! Эллис пережила свое последнее унижение! И еще большая радость! Эллис избавилась от единственного своего греха и больше не была горда!

Пинчеоны устроили ей пышные похороны. Родные и близкие собрались на них вместе со всей знатью города. Однако последним в процессии шагал Мэттью Мол и так скрежетал зубами, словно готов был разгрызть собственное сердце, – самый темный и хищный из всех людей, кто когда-либо шел за гробом! Он желал унизить Эллис, но не убить ее, однако слишком сильно сжал трепетную девичью душу своей грубой рукой, пытаясь играть с нею, – и вот теперь она была мертва!

Холгрейв увлекся чтением своей истории с энергией, свойственной юным авторам; он полностью растворился в ней, сопровождая свою речь выразительными жестами. Дочитав до конца, он заметил, что Фиби погрузилась в странную сонливость, совершенно не свойственную увлеченному читателю. Без сомнения, то был эффект таинственных жестов, которыми он пытался проиллюстрировать для Фиби действия колдующего плотника. Фиби слегка подалась к нему, веки ее опускались, чтобы затрепетать, подняться на миг и вновь опуститься, словно свинцовые, – а дыхание, похоже, совпадало по ритму с его дыханием. Холгрейв глядел на девушку, сворачивая свою рукопись, и узнавал начальную стадию того интересного физического состояния, вызывать которое, как он сам рассказывал Фиби, художник, несомненно, умел. Вокруг нее начинала смыкаться вуаль, которая заставила бы Фиби видеть только его, жить лишь его мыслями и эмоциями. Его взгляд, остановившись на юной девушке, непроизвольно становился более сосредоточенным, во внешности его сквозило сознание собственной силы, придававшее его едва ли зрелой фигуре достоинство, которого не хватало физическому сложению. Было очевидно, что одним движением руки в сочетании с собственной волей он может окончательно завладеть пока еще свободным и нетронутым духом Фиби; может получить влияние на это чистое, доброе и простое дитя, влияние столь же опасное и столь же катастрофическое, что и влияние плотника из истории о несчастной Эллис.

Для характеров, подобных Холгрейву, одновременно созерцательных и действующих, нет искушения сильнее, чем возможность получить власть над человеческим духом, а для молодого человека нет идеи более соблазнительной, чем власть над девической судьбой. Давайте же – при всех дефектах его природы и образования, несмотря на его отвращение к законам и институтам, – припишем дагерротиписту редкое высокое качество почтения к чужой индивидуальности. Поверим в честность, которая отныне навеки будет приписана ему, поскольку он запретил себе создавать последнее звено, превратившее бы его власть над Фиби в нерушимую.

Он сделал рукой легкий жест, поднимая ее снизу вверх.

– Ах, милая мисс Фиби, вы меня так обижаете! – воскликнул он, улыбаясь ей не без сарказма. – Бедная моя история, теперь очевидно, что ей не суждено попасть на страницы Годи или Грэхема! Подумать только, вы заснули над тем, что, как я надеялся, газетные критики провозгласят самым ярким, мощным, образным и трагичным сюжетом! Что ж, рукописью можно зажигать лампы, – если только, пропитанные такой скукой, ее страницы еще способны гореть!

– Я заснула? Как вы можете такое говорить? – ответила Фиби, не зная об ужасе, на грани которого побывала, как дитя не знает о пропасти, на краю которой играет. – Нет, нет! Мне кажется, я была очень внимательна, хоть и не точно помню детали сюжета, однако у меня создалось впечатление великих бед и страстей, – а потому не сомневайтесь, история покажется читателям привлекательной!