Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

К этому часу солнце уже садилось, раскрашивая облака в зените теми яркими оттенками, которые можно заметить только на закате, когда горизонт уже утратит свою яркость. Луна, которая давно уже взбиралась на небосвод, ненавязчиво скрывая свой диск в лазури – как амбициозный демагог прячет свою истинную суть за сентиментальными фразами, – уже начинала светиться, широкая, овальная, в середине своего пути. Серебряные лучи ее обрели достаточно силы, чтобы изменить оттенки последнего света дня. Они смягчили и приукрасили внешность старого дома, хоть тени и залегли глубже в углах многочисленных шпилей, сгустились под нависающим этажом и за полуоткрытой дверью. С каждой новой секундой сад становился все выразительнее: фруктовые деревья, кусты, клумбы цветов окутала мрачноватая таинственность. Самые обычные черты, – которые в полдень, казалось, накапливали в себе столетия мрачной жизни, – приобрели романтическое очарование. Сотни миновавших лет перешептывались среди листьев всякий раз, когда легкий морской бриз пробирался в сад и тревожил их. Сквозь кроны деревьев, нависавших над маленькой беседкой, серебрился лунный свет, бледные лучи скользили по темному полу, столу, круговой скамье, играли и менялись согласно движению ветвей, которые открывали и закрывали от зрителей лунное серебро.

После жаркого дня повеяло прохладой, и летний вечер можно было сравнить с брызгами росы и жидким лунным светом, в которые добавили льда из серебряной вазы. Несколько капель подобного нектара свежести падали на сердце человека и возвращали ему юность и симпатию с вечной юностью природы. Это живительное влияние коснулось и нашего художника. Заставило его ощутить то, о чем он порой почти забывал, слишком рано привыкший к грубой мужской борьбе с другими, – ощутить, насколько он молод.

– Мне кажется, – заметил он, – что я никогда еще не видел такого прекрасного вечера и не был так счастлив, как в этот миг. А ведь мы с вами живем в чудесном мире! Чудесном и добром! Он еще молод, в нем ничто еще не истрепано возрастом и не начало увядать! Этот старый дом, к примеру, от запаха гниющих бревен которого у меня порой перехватывает дыхание! И этот сад, где черная жирная земля всегда липнет к лопате, отчего я чувствую себя могильщиком на кладбище! Если б я мог сохранить чувство, которое теперь овладело мной, и местная почва каждый день была бы нетронутой, сохранила первозданную свежесть во всем, что на ней растет… А дом! Он был бы райским приютом, увенчанным первыми сотворенными Богом розами. Лунный свет и откликающееся на него чувство в наших сердцах являются величайшими реформаторами и реставраторами. И все иные изменения и обновления, полагаю, не справятся с делом лучше лунного света!

– Я бывала счастливее, чем сейчас, по крайней мере, куда веселее, – задумчиво сказала Фиби. – И все же я чувствую очарование этого яркого лунного света, и мне нравится наблюдать, как усталый день неспешно уходит, словно не хочет так быстро называться днем вчерашним. Что же, интересно, сделало эту ночь столь прекрасной?

– И вы никогда раньше этого не чувствовали? – спросил дагерротипист, разглядывая девушку в наступающих сумерках.

– Никогда, – ответила Фиби. – И теперь, когда я это ощутила, жизнь уже не кажется мне прежней. Мне представляется, что раньше я смотрела на все в ярком свете дня или в веселом мерцании очага, который ярко освещает комнату. Ах, бедная я! – добавила она с почти грустным смешком. – Мне никогда уже не стать той веселой девушкой, которой я была до знакомства с кузиной Хепизбой и бедным Клиффордом. Я стала гораздо старше за очень короткое время. Старше и, надеюсь, мудрее; наверняка во мне осталась лишь половина былой легкости! Я отдала им свой солнечный свет и рада была его отдать, но невозможно одновременно отдавать что-то и сохранять в себе. Впрочем, я готова делиться с ними!

– Вы ничего не потеряли, Фиби, ничего достойного хранения или способного сохраниться, – ответил Холгрейв после недолгой паузы. – Наша первая юность не столь ценна, поскольку мы не осознаем ее, пока она не минует. Но иногда – почти всегда, я думаю, если только не случится крайней беды, – появляется чувство второй юности, которое стремится из нашего сердца, родившись в потоке радости, влюбленности или иного счастья в нашей жизни, если возможно иное. Подобное оплакивание беззаботного и неглубокого веселья миновавшей первой юности и величайшая радость обретения новой – куда более сильной и глубокой, чем та, которую мы потеряли, – необходимы для развития души. В некоторых случаях два этих состояния приходят к нам одновременно, смешивая печаль и счастье в одно загадочное ощущение.