Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

– Едва ли я вас понимаю, – сказала Фиби.

– Неудивительно, – с улыбкой ответил Холгрейв. – Поскольку я рассказал вам секрет, который едва осознал, начиная о нем говорить. Однако не забывайте его и, когда истина станет вам очевидна, вспомните наш разговор в лунном свете!

– А свет действительно только лунный, лишь на западе между домами осталась полоска алого заката, – заметила Фиби. – Мне пора в дом. Кузина Хепизба плохо разбирается с цифрами, от них у нее может разболеться голова.

Но Холгрейв задержал ее.

– Мисс Хепизба сказала мне, – заметил он, – что через несколько дней вы возвращаетесь в деревню.

– Да, но лишь ненадолго, – ответила Фиби. – Поскольку мой дом теперь здесь, и я вернусь только чтобы закончить некоторые дела и сообщить об окончательном отъезде матушке и друзьям. Приятно жить там, где нам рады и где мы полезны, а здесь я могу почувствовать и то, и другое.

– Можете, и даже больше, чем вам кажется, – сказал художник. – Все здоровье, весь уют и вся жизнь этого дома заключены в вас. Они пришли сюда с вами и исчезнут, как только вы переступите этот порог. Мисс Хепизба, оградившись от общества, потеряла всякое к ним отношение и, поистине, все равно что мертва, пусть и заставляет себя двигаться в подобии жизни, стоит за прилавком, глядя на мир своим угрюмым взглядом. Ваш бедный кузен Клиффорд – еще один давно погребенный человек, которого наш губернатор со своим советом решили поднять из могилы. Не удивлюсь, если после вашего отъезда однажды утром я обнаружу, что от него осталась лишь горстка пыли. И это разобьет сердце мисс Хепизбы. Они оба живы лишь благодаря вам.

– Мне не следовало бы так думать, – мрачно ответила Фиби. – Но ведь они действительно нуждаются в моих скромных способностях, и я весьма забочусь об их благополучии – своего рода материнской заботой, – и я бы не хотела, чтобы вы над этим подшучивали! Позвольте признаться, Холгрейв, я иногда не понимаю, добра вы им желаете или зла.

– Несомненно, – сказал дагерротипист, – я испытываю интерес к этой измученной нищетой старой деве и к сломленному слабоумному джентльмену, неудачливому любителю красоты. Добрый интерес, поскольку они лишь беспомощные старые дети! Но вы даже не представляете себе, насколько мое сердце отличается от вашего. Я не испытываю желания ни помогать, ни вредить этим двоим, хочу лишь наблюдать, анализировать, искать объяснения некоторых материй и размышлять о драме, которая уже почти двести лет медленно разыгрывается на том самом участке земли, на котором мы с вами стоим. Мне позволено наблюдать за ней вблизи и извлекать из нее мораль, каким бы ни было само течение событий. Я почему-то уверен, что конец этой драмы уже близок. Но, раз уж Провидение отправило вас сюда помогать, а меня лишь смотреть на происходящее издали, я решил, со своей стороны, также обеспечить двоим несчастным всю возможную помощь.

– Мне хотелось бы, чтобы вы выражались более ясно! – воскликнула Фиби, недовольная и сбитая с толку его словами. – А еще больше хотелось бы, чтобы вы научились чувствовать, как должно христианину и просто человеческому существу! Как можно видеть оказавшихся в беде и не желать помочь им и успокоить их? Вы говорите так, словно этот старый дом для вас лишь театр, а Хепизба и Клиффорд, равно как предыдущие поколения их семейства, кажутся вам лишь актерами трагедии, вроде тех, что я видела в залах деревенских гостиниц, вот только эта, похоже, разыгрывается специально для вашего развлечения! Мне это не нравится. Слишком дорого обходится актерам эта пьеса, и слишком холодна их аудитория!

– Вы чересчур строги ко мне, – сказал Холгрейв, признавая, что это язвительное описание его характера в некоторой степени правдиво.

– К тому же, – продолжила Фиби, – что вы имели в виду, утверждая, что конец трагедии уже близок? Вам известно о новой беде, нависшей над моими несчастными родственниками? Если так, скажите немедленно, и я их не покину!

– Простите меня, Фиби! – сказал дагерротипист, протягивая руку, к которой девушка была вынуждена протянуть свою. – Должен признаться, что я отчасти мистик. Склонность к мистике у меня в крови, как и предрасположенность к месмеризму, за который в старые добрые времена меня вполне могли отправить на Висельный Холм как колдуна. Поверьте, если бы я действительно знал какой-то секрет, который мог бы помочь вашим друзьям, – ведь они и мои друзья также, – я посвятил бы вас в него перед расставанием. Но мне он неизвестен.