Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Как терпеливо она окутывала Клиффорда своей огромной теплой любовью, стремясь создать из нее весь его мир, чтобы он не ощутил мучительной холодности и уныния! Каковы были ее попытки развеселить его! Как жалки и при этом как великодушны были они!

Припомнив его прошлую любовь к поэзии и литературе, она отперла книжный шкаф и вынула несколько книг, для своего времени довольно неплохих. То были «Похищение локона» Александра Поупа [37], выпуск «Болтуна» [38]и случайный выпуск «Разностей» Драйдена [39], с поблекшей позолотой на переплетах и со столь же поблекшей остротой мыслей внутри. У Клиффорда они не вызвали интереса. Эти, как и иные подобные общественные писатели, чьи новые работы сияли богатством текстуры, как только что сотканные ковры, очаровывая всех читателей, век или два спустя потеряли свою остроту, поскольку новые поколения не способны оценить их иронию. Затем Хепизба принялась за «Историю Расселаса, принца Абиссинии» [40], с момента в Счастливой долине, смутно надеясь, что некий секрет изображенной там жизни может хоть как-то помочь ей и Клиффорду в этот печальный день. Но Счастливую долину затянули тучи. Хепизба тревожила своего слушателя бесконечными огрехами в выразительности чтения, которые он замечал, к тому же, он, судя по всему, не слишком вникал смысл того, что она читала, и тяготился монотонностью чтения, ничуть им не интересуясь. Голос сестры, по природе своей грубый и еще более охрипший от тягот ее жизни, казался похожим на карканье, которое, единожды пробравшись в тон человеческого голоса, неискоренимо, как грех. У обоих полов это карканье, сопровождающее все слова радости или печали, является симптомом укоренившейся меланхолии и сообщает своим кратким звуком всю историю горестей и лишений своего обладателя. Эффект таков, словно голос был выкрашен в черный, или – если нужно использовать более умеренное сравнение, – это жалкое карканье пронизывает все модуляции голоса, как черная шелковая нить, на которую нанизывают хрустальные бусины разговора, и затемняет его сердцевину. Подобные голоса горюют по мертвым надеждам, хотят замолчать и быть похороненными вместе с ними!

Видя, что Клиффорда не радуют ее усилия, Хепизба попыталась придумать более веселое времяпровождение. Однажды ее взгляд даже задержался на клавикорде Эллис Пинчеон. То был момент великой муки, поскольку – несмотря на страшные семейные легенды, связанные с этим музыкальным инструментом, и печальные арии, которые играли на нем призрачные пальцы, – преданная сестра всерьез задумалась о том, чтобы развлечь Клиффорда, аккомпанируя себе на клавикорде. Бедный Клиффорд! Бедная Хепизба! Бедный клавикорд! Все трое наверняка страдали бы вместе. Но благодаря доброму вмешательству – возможно, даже тонкому проявлению давно почившей Эллис – надвигающаяся катастрофа не состоялась.

Однако худшей бедой – самым сильным ударом судьбы для Хепизбы и, возможно, для Клиффорда, – было его непоколебимое отвращение к ее внешности. Черты лица, никогда не обладавшие прелестью, а теперь огрубевшие от возраста и горя в отшельничестве, ее платье и в особенности ее тюрбан, странные и старомодные манеры, которые она приобрела во время долгого одиночества, – таковы были внешние особенности старой леди, и неудивительно, что ценитель Прекрасного старался на нее не смотреть. И невозможно было этого исправить. То был последний импульс, который мог бы в нем умереть. В последний свой час, когда последний же вздох сорвется с губ Клиффорда, он, без сомнения, сожмет руку Хепизбы с искренней благодарностью и признанием ее щедрой любви и закроет глаза – но не столько от близости смертного сна, сколько для того, чтобы не видеть больше ее лица! Бедная Хепизба! Она серьезно раздумывала о том, что можно сделать с собой, думала даже украсить тюрбан лентами, чем вспугнула нескольких ангелов-хранителей, удержавших ее от эксперимента, который мог бы оказаться фатальным для возлюбленного объекта ее тревоги.

Помимо недостатков внешности Хепизбы, была еще некая неуклюжесть, которая сопровождала все ее дела, мешала во всех начинаниях и портила все задумки. Она была горем для Клиффорда и знала об этом. Будучи в крайне затруднительном положении, старая дева обратилась к Фиби. В сердце ее не было ревности. Если бы Небо короновало героическую верность всей ее жизни, сделав проводником счастья для Клиффорда, это стало бы достаточной наградой за все мучения прошлого, радостью неяркой, но глубокой и истинной, достойной тысячи других экстазов. Но это было невозможно. А потому она обратилась к Фиби и перепоручила задачу всей своей жизни заботам молодой девушки. Последняя приняла ее радостно, как и другие задания, не ощущая всей важности миссии и преуспев с привычной ей простотой.