Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

И вскоре Фиби стала совершенно необходима для ежедневного комфорта, если не самой жизни, двух одиноких людей. Мрак и убожество Дома с Семью Шпилями словно исчезли после ее появления, постоянная сухая гниль прекратила подтачивать бревна, пыль перестала собираться толстым слоем на старинных потолках, полах и мебели нижних комнат – или, по крайней мере, появилась маленькая хозяюшка, легконогая, словно ветер, который подметает дорожки сада, и стала регулярно вытирать пыль. Тени мрачных событий, населявшие пустующие апартаменты, тяжелый и душный запах смерти, давно застывший во многих спальнях, – они были бессильны перед очистительным влиянием, пропитавшим атмосферу дома вместе присутствием юного, свежего, цельного сердца. Будь у Фиби хоть какой-то порок, старый дом Пинчеонов стал бы самым подходящим местом для того, чтобы взрастить из него неизлечимую болезнь. Но пока что по силе своей ее дух походил на эфирное розовое масло, хранившееся в одном из огромных, окованных железом сундуков Хепизбы и наделявшее своим ароматом самые разные вещи: простыни и кружева, носовые платки, чепчики, чулки, сложенные платья, перчатки и прочие сокровища. И, как каждая вещь в огромном сундуке становилась лучше благодаря розовому аромату, так мысли и эмоции Хепизбы и Клиффорда, при кажущейся мрачности, приобретали тонкий налет счастья благодаря присутствию с ними Фиби. Ее подвижное тело, живой ум и юное сердце постоянно побуждали ее совершать уйму всяческих дел, которых словно ждали ее руки, а также своевременно проявлять сочувствие – порой живое, как у щебечущих на груше малиновок, порой глубокое, насколько это было возможно для мрачной тревоги Хепизбы и смутных стенаний ее брата. Такая способность к адаптации является одновременно признаком доброго здоровья и лучшим его хранителем.

Подобные Фиби личности часто оказывают то же влияние, но редко вознаграждаются по заслугам. Однако ее духовные силы в какой-то степени поддерживались тем фактом, что она нашла свое место даже в мрачных обстоятельствах, которые окружали хозяйку дома, а также ее влиянием на характер, намного уступавший ей по силе. Возможно, в моральном отношении эта девушка и старая леди отличались столь же разительно, как сухопарая и долговязая фигура Хепизбы отличалась от стройной и легкой Фиби.

Гостю, брату Хепизбы, или кузену Клиффорду, как Фиби уже начала его называть, она была особенно необходима. Не то чтобы он мог признать это в разговоре или же выразить любым другим конкретным способом, но его чувство прекрасного оживало в присутствии Фиби. И если она слишком долго отсутствовала, он становился капризным и нервным, бродил по комнате с растерянностью, которая была свойственна каждому его движению, или же мрачно сидел в своем огромном кресле, положив голову на руки и подавая признаки жизни лишь редкими всплесками раздражения, которые вызывала у него Хепизба. Присутствия Фиби и соприкосновения ее свежей жизни с его собственной, поблекшей, обычно было ему достаточно. Конечно же, природная живость и игра ее настроений не могла ни угаснуть, ни затаиться, подобно фонтану, который не прекращает плескаться и журчать. Она обладала еще и певческим талантом, настолько естественным, что спрашивать о его происхождении и о том, кто ее научил, было все равно что спрашивать об этом птичку, в чьей певучести голос Создателя различим столь же ясно, как в раскатах грома. Пока Фиби пела, ей позволялось свободно ходить по дому. Клиффорд был спокоен, пока до него долетали эти песни – то с верхних комнат, то из коридора, ведущего в лавку, то сквозь крону старой груши из сада, прилетая вместе с солнечными лучиками. Он был спокоен, и мягкое удовольствие светилось на его лице – то яркое, то бледнеющее, в зависимости от того, приближалась ли песня или же удалялась. Больше всего ему нравилось, когда Фиби сидела на пуфике у его ног.

Возможно, стоит отметить, учитывая характер девушки, что печальные песни Фиби выбирала гораздо чаще радостных. Но молодые и счастливые люди порой и сами не против присутствия в их жизни временной и прозрачной тени. Более того, трогательный голос Фиби, просочившись сквозь золотое плетение ее духа, каким-то образом приобретал способность облегчать страдания сердец, о которых она плакала. Живая радость была неуместна в присутствии темного несчастья, которое мрачной симфонией звучало, как фон, в жизни Хепизбы и ее брата. А потому Фиби мудро выбирала грустные песни, но пела их так, что грусть практически исчезала.