Натаниель Готорн - Алая буква (сборник)

Привыкнув к ее обществу, Клиффорд с готовностью показал, сколько в нем сохранилось приятных оттенков и бликов радостного света, изначально присущего его натуре. Он молодел, когда Фиби сидела поблизости. Красота – не вполне реальная даже в самом ярком своем проявлении, та самая, которую когда-то запечатлел в миниатюре известный художник, – утраченная с тех пор, но все же не иллюзорная, иногда проступала в чертах его лица. И не просто освещала его, но меняла само выражение, которое можно было принять за свет вполне выдающегося счастливого характера. Его седые волосы и серые брови – которые хранили память о бесконечной печали, клеймом запятнавшей его лоб, хмурившийся в тщетной попытке рассказать свою историю, не поддающуюся описанию, – на миг как будто вновь становились каштановыми. Глаза внимательного и чуткого наблюдателя могли увидеть в нем тень человека, которым он мог бы стать. Но вскоре возраст, как грустные сумерки, снова окутывал его фигуру, отчего хотелось поспорить с Судьбой, заявить, что либо это создание не должно было родиться, либо смертному существованию следовало быть добрее к нему. Казалось, ему не нужно даже дышать, что сам он не нужен миру; а раз уж он все же дышал, ему полагался самый приятный из летних ветров. И та же уверенность неизменно преследует нас в отношении тех натур, которые стремятся питаться одним только Прекрасным, надеясь лишь на снисходительность судьбы.

Фиби, возможно, обладала крайне неполным восприятием характера, столь подвластного ее очарованию. Да это было ей и не нужно. Огонь камина способен порадовать всех собравшихся у него, тепло не требует знания каждой согретой личности. Определенно, в чертах Клиффорда было нечто настолько тонкое и неуловимое, что его не могла понять особа, чьей сферой жизни была лишь Реальность, как в случае с Фиби. Для Клиффорда, однако, реальность и простота, равно как совершенная практичность девичьей натуры, обладали той же силой очарования, что и иные ее черты. Красота, в своем особом стиле почти совершенная, была для него крайне важна. Обладай Фиби резкими чертами, нескладной фигурой, грубым голосом и прочими недостатками внешности, сохранив при этом все остальные свои таланты, покуда она носила личину женщины, она бы шокировала Клиффорда и угнетала его дух отсутствием красоты. Но в мире не было более прекрасной – или, по крайней мере, очаровательной – девушки, чем Фиби. А следовательно, для этого человека – чьи воспоминания о женщинах давно потеряли тепло и суть, замерзли, словно картины забытых художников, в ледяном идеале, – для него эта маленькая фигурка веселой хозяюшки стала именно тем, что могло возвратить его к жизни. Люди, которые надолго выпали или были изгнаны из общего течения времени, пусть даже в лучшие сферы, больше всего желают вернуться к жизни. Они дрожат от одиночества на вершине своей горы или башни.

И, наконец, присутствие Фиби создавало вокруг нее ощущение дома – ту самую атмосферу, к которой изгнанник, узник, монарх, сломленный человечеством, изгнанный человечеством, вознесенный над ним, инстинктивно стремится. Дом! Она была реальна! Держа ее за руку, можно было уловить крайне тонкое, крайне теплое ощущение: и покуда длилось это прикосновение, сохранялась уверенность в том, что вы надежно включены в общечеловеческую цепь симпатий. Мир переставал быть иллюзией.

Проследив это направление чуть дальше, мы можем предположить, что объяснение находится в сфере часто обсуждаемой тайны. Почему поэты столь склонны выбирать себе пару не по сходству склонности к поэзии, но за качества, которые способны сделать счастливым как грубого представителя рабочего класса, так и мастера духовных идей? Потому, возможно, что в высшей точке своего полета поэту не нужны человеческие отношения, его слишком пугает возможность спуститься и ощутить себя чужаком среди людей.

Было нечто прекрасное в отношениях, которые развивались в этой паре, столь близко и постоянно связанной и все же разделенной пропастью мрачных загадочных лет, составляющих разницу в возрасте Клиффорда и Фиби. Со стороны Клиффорда то было ощущение, присущее любому мужчине, обладающему чувствительностью к влиянию женственности. Но он никогда не знал страстной любви и понимал, что для него уже слишком поздно. Он осознавал это той инстинктивной проницательностью, которая пережила истощение мозга. А потому его чувства к Фиби, не будучи отеческими, все же обладали той же чистотой, что отцы испытывают к своим дочерям. Но он был мужчиной и осознавал в ней женщину. Для него она была единственной представительницей женского рода. Он, без сомнения, замечал все прелести, присущие ее полу, он видел полноту ее губ и девственное развитие ее груди. Все женские качества, которые украшали ее, как цветы украшают молоденькое фруктовое деревце, не оставляли его равнодушным и иногда заставляли его сердце сжиматься в тончайшей дрожи удовольствия. В такие моменты – поскольку этот эффект редко длился больше секунды – почти полностью оцепеневший мужчина вновь наполнялся гармонией жизни, как давно замолчавшая арфа наполняется звуком, когда ее струн касаются пальцы музыканта. Но, в конце концов, то казалось больше восприятием, нежели чувством, свойственным ему как личности. Он читал Фиби, как читал бы милую и простую историю, он слушал ее, как слушал бы семейную поэзию, которую Господь, в качестве воздаяния за блеклый унылый жребий, позволил кому-то из ангелов, жалостливому больше прочих, исполнить в его доме. Она была для Клиффорда не столько реальным фактом, сколько интерпретацией всего, чего не хватало ему для восприятия теплого дома, который был символом, изображением, но все же не совсем реальностью.