Генри Филдинг - Амелия

– Тогда да смилуется над всеми нами Господь – вскричала Амелия, – потому что никаких иных друзей у нас на свете нет; мой муж разорен, и мои несчастные малютки обречены на голод!

Бросив взгляд на детей, доктор продолжил:

– Надеюсь, до этого все же не дойдет. Я сказал вам, что в случае уплаты вашего долга я расстрою свое состояние, однако на сей раз я расстрою его исключительно ради вас и ради этих бедных деток. Но подобное положение вещей решительно не может дольше продолжаться. Вам придется принять героическое решение. Я найму для вас на завтрашнее утро карету, которая отвезет вас всех в мой приходский дом. Там вы будете под моей защитой до тех пор, пока можно будет что-нибудь сделать для вашего мужа, хотя, говоря откровенно, я не питаю сейчас на этот счет особых надежд.

В порыве благодарности Амелия упала на колени перед доктором, который тотчас поднял ее и усадил в кресло. Затем, успокоившись немного, она сказала:

– Ах, благородный друг мой, мне необходимо сказать вам еще об одном обстоятельстве, требующем вашего совета и помощи. Мне стыдно, что я доставляю вам столько хлопот, но ведь мне не к кому больше обратиться; кто же еще способен помочь мне в таких условиях, как не вы?

Доктор выразил готовность выслушать ее; и голос, и лицо его были исполнены живейшего участия. Тогда Амелия сказала:

– Ах, сударь, этот гнусный полковник, о котором я уже вам прежде рассказывала, нашел какой-то повод для ссоры с мужем (упомянуть истинную причину ссоры она не сочла уместным) и прислал вызов на дуэль. Письмо вручили мне вчера вечером уже после ареста мужа, поэтому я распечатала и прочла его.

– Покажите мне его, дитя, – сказал доктор.

Амелия чистосердечно призналась, что бросила его в огонь.

– Но я помню, что полковник назначал мужу встречу сегодня утром в Гайд-Парке, чтобы драться на шпагах и пистолетах.

– Успокойтесь, дорогое дитя, – воскликнул доктор, – я позабочусь о том, чтобы не допустить беды.

– Но, дорогой сударь, примите в соображение, что дело это очень деликатное. Ведь необходимо оберечь не только жизнь моего мужа, но и его честь.

– А также еще и его душу, которую следует ценить более всего другого, – перебил доктор. – Честь! Какая нелепость! Разве может честь предписать человеку, чтобы он ослушался непреложных велений своего Создателя в угоду обычаю, установленному кучкой тупиц, – обычаю, который основан на ложно понимаемых принципах добродетели, полностью противоречит ясным и безусловным предписаниям религии и очевиднейшим образом предназначен открыто оправдать убийц и защитить их на путях наглости и злодейства.

– Все, что вы сейчас сказали, совершенно справедливо, – воскликнула Амелия, – но ведь вам известно, доктор, каково на сей счет мнение общества.

– Вы говорите глупости, дитя мое, – возразил доктор. – Чего стоит мнение общества, коль скоро оно противостоит религии и добродетели? Но вы неправы и в другом, потому что это вовсе не мнение общества, а мнение бездельников, невежд и распутников. Не может быть, чтобы подобное мнение разделял хоть один здравомыслящий человек, серьезно придерживающийся заповедей нашей веры. Это ложное мнение находило преимущественно поддержку у сумасбродных женщин, которые, то ли по причине крайней своей трусости и желания заручиться защитой, то ли, как считает господин Бейль, [376]по причине крайнего своего тщеславия, всегда склонны были поощрять всякого рода фанфаронов и убийц и презирать всех скромных и здравомыслящих мужчин, хотя именно они оказываются нередко по натуре своей не только людьми более достойными, но и более храбрыми.

– Доктор, – сказала Амелия, – я никогда, как вы знаете, не осмеливалась спорить с вами; ваше мнение всегда было для меня источником мудрости, а слово – законом.

– Разумеется, дитя мое, – подхватил доктор, – я знаю, вы достойная женщина, но все же должен вам заметить, что именно это желание тешить свое тщеславие геройскими подвигами мужа старик Гомер сделал отличительным качеством скверной и безнравственной женщины. Он рассказывает, как Елена упрекает своего возлюбленного, который оставил поле боя и уступил победу Менелаю, – и, похоже, сожалеет о том, что покинула супруга, оказавшегося во время поединка лучшим дуэлянтом из двух; [377]но насколько же в ином свете представляет Гомер нежную и целомудренную любовь Андромахи к благородному Гектору! Андромаха умоляет Гектора не подвергать себя опасности даже в справедливом деле. [378]Это, конечно, слабость, но столь подкупающая! – она подобает истинно женскому характеру; однако женщина, которая из героического тщеславия (да-да, именно так) способна рисковать не только жизнью, но и душой своего мужа на дуэли, – это чудовище, и изображать ее следует не иначе, как в облике фурии.