Генри Филдинг - Амелия

Оставшись наедине с Амелией, он произнес следующее:

– Сейчас я в последний раз, сударыня, могу взглянуть на… простите меня, сударыня, я никогда больше не нанесу вам оскорбления.

Тут он вновь откинулся на постели, и глаза его наполнились слезами.

– Почему вы так боитесь оскорбить меня, Джо? – спросила Амелия. – Я уверена, вы никогда в жизни намеренно не оскорбили меня.

– Конечно, нет сударыня, – ответил он. – Да я бы тысячу раз умер прежде, чем решился бы на это. Но… у меня не хватает духу выговорить… и все-таки я должен сказать. Вам, конечно, невозможно простить меня, но все-таки, может быть, раз я умираю и никогда больше вас не увижу… конечно, останься я в живых после того, что вы узнаете, я бы никогда больше не посмел посмотреть вам в глаза; и все же, сударыня, мысль о том, что я никогда больше вас не увижу, – горше для меня, чем тысячи смертей.

– Мне, мистер Аткинсон, – воскликнула Амелия, вся вспыхнув и потупившись, – конечно же, не подобает слушать от вас подобные речи… Если вы хотите мне что-то сообщить, говорите прямо и не бойтесь, что я на вас рассержусь: мне кажется, я могу обещать вам простить что угодно, что бы вы ни сотворили.

– Так знайте же, сударыня, – проговорил Аткинсон, – в этой шкатулке хранится ваш портрет; я украл его, когда мне было восемнадцать лет и с тех пор с ним не расставался. Он оправлен золотом и тремя бриллиантами, но все же я могу, не покривив душой, сказать вам, что украл его не ради золота и этих бриллиантов… а ради лица, которое, будь я повелителем вселенной, и тогда бы…

– Мне не подобает это слышать, – прервала его Амелия. – Успокойтесь, Джо, и не думайте больше об этом. Не сомневайтесь, я искренне и от всей души прощаю вас. А теперь, прошу вас, успокойтесь и позвольте мне позвать вашу жену.

– Но только сперва, сударыня, позвольте мне попросить вас об одной милости, – воскликнул он, – подумайте, ведь это последняя моя просьба и тогда я умру с миром… позвольте мне перед тем как умереть, поцеловать вашу руку.

– Что ж, будь по-вашему, – проговорила Амелия, – право, я сама не знаю, что делаю… ну, так и быть…

С этими словами она непринужденно протянула ему руку, которую он бережно поднес к губам и, тут же отпустив ее, откинулся на постели.

Амелия тотчас позвала миссис Аткинсон, которая, впрочем, все это время находилась поблизости, а точнее сказать, дожидалась прямо за дверью. Сама же она поспешила вниз по лестнице, попросила дать ей стакан воды и, выпив его, упала в кресло, и слезы сострадания к несчастному, с которым она только что простилась, обильно потекли из ее глаз.

Сказать по правде, нисколько не пороча тем целомудрие Амелии, сердце ее, которое с неколебимой твердостью противостояло всем попыткам победить его с помощью титула и пышного наряда, богатства и лести и которое нельзя было купить за все земные блага, было все же несколько растрогано столь бесхитростным, искренним, скромным, непреднамеренным, деликатным и возвышенным чувством этого бедного, застенчивого деревенского парня; против своей воли она почувствовала к нему на мгновенье нежность и участие, которые, узнай о них Бут, возможно, вызвали бы у него неудовольствие.

Просидев некоторое время в гостиной и видя, что миссис Аткинсон все не спускается вниз (да и могла ли она покинуть мужа в таком состоянии), Амелия оставила ей у служанки записку, в которой выражала готовность помочь всем, что только в ее силах, после чего ушла в таком душевном смятении, какого никогда прежде не испытывала и которое должно было бы испытывать при таких трогательных и деликатных обстоятельствах любое целомудренное сердце, если только оно не высечено из мрамора.

Более двух часов продолжал свои розыски Бут, пока, наконец, не увидел юную особу в видавшем виды шелковом платье: выйдя из лавки на Монмут-стрит, [370]она села в наемную карету. Несмотря на ее наряд, Бут сразу же узнал в этой особе маленькую Бетти.

Он тотчас закричал: «Держите вора! Остановите карету!», и в результате мисс Бетти была тут же задержана в своей колымаге и, мгновение спустя, оказалась в руках Бута и его мирмидонян. [371]

Как только девочка увидела перед собой хозяина, сознание вины сокрушило ее и, будучи еще слишком неопытной преступницей, она сразу же во всем призналась.

После этого ее препроводили к мировому судье, где при обыске у нее обнаружили четыре шиллинга и шесть пенсов наличными, а также шелковое платье, которое, конечно, вполне сгодилось бы для лоскутного ряда [372]и едва ли стоило даже фартинг, хотя честный лавочник с Монмут-стрит сбыл его простодушной девчонке за крону.