Генри Филдинг - Амелия

– Если эти вещи находились под его присмотром – нельзя, – сказал судья.

– Прошу прощения, сударь, – заметил Бут, – я нисколько не сомневаюсь в справедливости ваших слов, но только согласитесь, что это довольно-таки странный закон.

– И я, возможно, того же мнения, заметил судья, – но только в мои обязанности не входит устанавливать или исправлять законы. Мое дело лишь исполнить их. Так вот, если дело обстоит так, как вы только что сказали, я обязан отпустить девочку.

– Надеюсь, вы накажете процентщика, – воскликнул Бут.

– Позвольте, – возразил судья, – если я освобождаю девочку, то точно так же должен освободить и процентщика: ведь если вещи не украдены, значит и он не может быть виновен в приобретении заведомо украденного. Да и кроме того, что касается его преступления, то, признаться, я уже устал вчинять иск по такого рода делам: судье приходится преодолевать столько препятствий, что почти невозможно наказать хоть кого-нибудь из виновных. И уж если хотите знать мое откровенное мнение, то существующие у нас на сей счет законы и принятое судопроизводство таковы, что, пожалуй, можно прийти к выводу, будто они предназначены не столько для наказания мошенников, сколько для их защиты.

На том, собственно, судебное расследование и завершилось; вор и скупщик краденого отправились по своим делам, а Бут поспешил к жене.

По дороге домой ему встретилась дама в портшезе; увидя его, она велела носильщикам немедленно остановиться и, выйдя из портшеза, устремилась прямо к нему со словами:

– Так-то вы, мистер Бут, держите данное мне слово!

Дама эта оказалась не кем иным, как мисс Мэтьюз, а под данным ей словом она подразумевала полученное ею на маскараде обещание навестить ее через день или два; собирался ли Бут и в самом деле выполнить это обещание, сказать не берусь, однако многочисленные беды, выпавшие вслед за тем на его долю, настолько вывели его из равновесия, что он совершенно о нем забыл.

Бут, впрочем, был слишком разумен и слишком благовоспитан, чтобы, оправдываясь перед дамой, сослаться на свою забывчивость, однако никакого другого объяснения он тоже не мог придумать. Пока он пребывал в нерешительности и стоял перед нею с не слишком глубокомысленным видом, мисс Мэтьюз сказала:

– Что ж, сударь, поскольку, судя по вашему смущению, вы еще сохранили некоторую учтивость, я готова простить вас, но лишь при одном условии, что вы поужинаете со мной сегодня вечером. Если же вы обманете меня и на этот раз, тогда берегитесь мести оскорбленной женщины, – и тут она поклялась самой ужасной клятвой, что в противном случае пожалуется его жене. – Я уверена, у нее достанет благородства отнестись ко мне беспристрастно. И хотя моя первая попытка объясниться с ней потерпела неудачу, я, можете не сомневаться, уж позабочусь о том, чтобы это не случилось во второй раз.

Бут спросил, о какой первой попытке идет речь, и услышал в ответ, что она уже однажды посылала его жене письмо, в котором рассказала, как недостойно он с ней поступил, но рада, что письмо не дошло тогда до адресата. Затем мисс Мэтьюз вновь поклялась, что, если он и на этот раз ее обманет, она уж позаботится о том, чтобы письмо не затерялось.

Эта угроза по ее расчетам должна была вернее всего устрашить беднягу Бута, и она, конечно, не ошиблась, ибо никакой другой опасностью и никаким другим способом было бы, я полагаю, невозможно заставить его не то, чтобы уступить, но хотя бы поколебаться в этом вопросе. Тем не менее, с помощью этой угрозы она сумела настоять на своем, и Бут дал ей частное слово, что придет к ней в назначенный час. На прощание мисс Мэтьюз пожала ему руку и, улыбаясь, направилась к портшезу.

Однако, хотя у нее были основания радоваться тому, что она все-таки добилась от него обещания, Бут был отнюдь не в восторге оттого, что ему пришлось уступить. Возможные последствия этой встречи вызывали у него, разумеется, ужас, но поскольку дама столь явно рассчитывала именно на них, он твердо решил от них уклониться. В конце концов Бут принял следующее решение: он явится к мисс Мэтьюз, как обещал, и своими доводами постарается убедить ее, что только соображения чести вынуждают его прекратить дальнейшее знакомство с ней. Если же ему это не удастся и она будет упорствовать в своей угрозе сообщить обо всем его жене, он решил, что в таком случае, как бы это ни было для него мучительно, он сам чистосердечно расскажет обо всем Амелии, не сомневаясь, что она по доброте своей наверняка его простит.