Генри Филдинг - Амелия

– А разве его собственные достоинства, милорд, не являются наилучшей рекомендацией? – воскликнул доктор.

– Помилуйте, дорогой мой, дорогой мой друг, – протянул милорд, – ну какие там могут быть особые достоинства у младшего офицера?

– Без сомнения, милорд, те самые достоинства, которые должны служить ему рекомендацией на должность младшего офицера. И как раз эти самые достоинства дадут ему в дальнейшем право служить своей стране в более высоком звании. И можете мне поверить, у этого молодого человека не только хорошее сердце, но и хорошая голова. А те, кто понимает в этом деле, говорили мне, что для своих лет он отличный офицер.

– Весьма возможно, – согласился милорд, – но ведь офицеров с точно такими же заслугами и не меньшими достоинствами, которым нечем прокормить себя и свою семью, хоть пруд пруди.

– К крайнему бесчестью для нашей нации, – перебил доктор, – и мне очень прискорбно, что об этом можно говорить, даже не погрешив против истины.

– Да и может ли это быть иначе? – возразил милорд. – Неужели вы думаете, что возможно обеспечить всех людей, имеющих какие-либо заслуги?

– Да, несомненно, и притом без особого труда.

– Каким же это образом, скажите на милость? Клянусь, мне будет очень интересно узнать.

– Единственным способом – не радеть о тех, у кого этих заслуг нет. Людей любого звания, имеющих заслуги, боюсь, не так уж много, чтобы мы принуждены были морить их голодом, если только вследствие нашего безнравственного попустительства свора проходимцев не будет пожирать их хлеб.

– Ну, все это чистейшая утопия, – возразил лорд, – химера в духе республики Платона, которой мы забавлялись в университете, политика, несовместимая с действительным состоянием человеческих дел.

– Но ведь мы же с вами читали, милорд, – настаивал доктор, – о государствах, в которых подобные учения были осуществлены на практике. Какого вы, например, мнения о римской республике в первые века, о Спарте и даже об Афинах в некоторые периоды ее истории?

– А такого, доктор, – воскликнул милорд, – что все эти представления уже устарели и давно опровергнуты. Пытаться применить принципы управления, почерпнутые из греческой и римской истории, к нашей нации нелепо и невозможно. Но если уж вам так угодно равняться на римские образцы, обратитесь тогда к тому периоду республики, который более всего схож с нашим временем. Неужели вам неизвестно, доктор, что более развращенной нации, чем наша, на земле еще не бывало? Так неужели же вы намерены управлять таким народом, руководствуясь строгими принципами честности и добродетели? [351]

– Что ж, если народ так развращен, – ответил священник, – то сейчас, я думаю, самое время исправить его, в противном случае британскую свободу постигнет та же самая участь что и римскую; ведь гниение организма политического так же естественно ведет к его гибели, как и гниение организма естественного.

– Благодарю вас за такое уподобление, – произнес милорд. – Поскольку природному организму, как вы, наверно, согласитесь, свойственны период молодости, период зрелости и период старости, то, когда наступает этот последний, тщетны были бы любые ухищрения, дабы возвратить ему молодость или мощь зрелости. Точно такие же периоды свойственны любому крупному государству. В период своей молодсти с помощью ремесел и войн оно достигает процветания и могущества. Некоторое время государство наслаждается этим и благоденствует, и тогда о нем можно сказать, что оно достигло периода своей зрелости, пожиная внутри все преимущества и блага мира и устрашая внешних врагов угрозой войны. Но в конце концов именно это процветание развращает нравы и тогда наступает период старости. Добродетель и ученость, искусство и трудолюбие приходят постепенно в упадок. Народ погрязает в праздности, роскоши и пороках. Он охвачен разложением внутри страны и вызывает презрение за ее пределами, он пребывает в столь жалком и мучительном состоянии, что напоминает одряхлевшего человека, вступившего в последний период своей жизни и равнодушно взирающего на приближающуюся кончину.

– Что и говорить, картина печальная, – воскликнул доктор, – и если ее последняя часть может быть уподоблена нашему теперешнему положению, то одна лишь религия, которая могла бы воспрепятствовать одряхлению государственного строя, должна удержать человека мыслящего от того, чтобы не наложить на себя руки вследствие столь безвыходных размышлений.