Генри Филдинг - Амелия

Священник улыбнулся ребенку и, потрепав его по подбородку, пояснил, что не следует питать ненависть к кому бы то ни было; и тут миссис Аткинсон, занимавшаяся приготовлением обеда, попросила всех подняться наверх и сесть за стол.

Бут, как и доктор Гаррисон, только теперь узнал о женитьбе сержанта, с чем оба они от всей души его поздравили.

Миссис Аткинсон, смущенная несколько больше, чем если бы ей довелось стать супругой полковника, сказала:

– Если я и поступила опрометчиво, то виной тому миссис Бут, ведь это она содействовала нашему браку; да, мистер Аткинсон, вы чрезвычайно обязаны ей за самые восхищенные отзывы о вас.

– Надеюсь, он докажет, что достоин этого, – сказал священник, – и если военная служба не испортила такого славного малого, то, полагаю, я могу за него поручиться.

В то время как наше небольшое общество наслаждалось беседой, как всегда бывает при встрече людей, испытывающих друг к другу искреннее расположение, явился посетитель, чей приход, похоже, обрадовал отнюдь не каждого из присутствующих. Это был не кто иной, как полковник Джеймс, который с веселым видом войдя в комнату направился прямо к Буту и, обняв его, выразил чрезвычайное удовольствие по поводу того, что застал его именно здесь; затем полковник извинился за то, что не навестил Бута сегодня утром, что, как он объяснил, было для него совершенно невозможно; ему лишь с огромным трудом удалось отложить некоторые крайне важные дела, чтобы оказать Буту обещанную помощь хотя бы днем. «Однако я чрезвычайно рад тому, – воскликнул он, обращаясь к Буту, – что в моем присутствии не оказалось надобности».

Бут был в высшей степени удовлетворен этими дружескими излияниями и не преминул воздать полковнику столько благодарности, сколько тот бы и в самом деле заслужил, если бы выполнил свои обещания; однако обе дамы отнюдь не разделяли его чувств. Что же касается сержанта, то он незаметно ускользнул из комнаты, едва только полковник здесь появился, причем не из свойственной ему от природы застенчивости, которую мы уже имели случай отметить, а, конечно же, из-за того, что произошло утром этого дня; даже сам вид полковника сделался ему теперь ненавистен из-за обиды как за жену, так и за друга.

Священник же, напротив, основываясь на прежних восторженных отзывах Амелии и ее мужа о великодушии и дружелюбии полковника, составил о нем настолько благоприятное мнение, что был весьма рад с ним встретиться и при первой же возможности прямо заявил об этом:

– Полковник, – сказал священник, – я не имел прежде удовольствия быть вам представленным, но давно желал познакомиться с джентльменом, о котором слышал так много лестного от некоторых лиц, здесь присутствующих.

Полковник должным образом откликнулся на комплимент священника, и вскоре между ними завязалась непринужденная беседа; доктор Гаррисон менее всего был склонен чваниться и полагал, что странная сдержанность, свойственная нашим соотечественникам в общении, если они недостаточно друг с другом знакомы, противоречит званию христианина.

Обе дамы вскоре покинули комнату, полковник же не слишком задержался с визитом, в продолжение которого беседа шла на самые обыкновенные темы, не заслуживающие подробного пересказа. Прощаясь, полковник пригласил Бута с супругой, а также священника отобедать у него завтра.

Надобно отдать полковнику Джеймсу должное – он выказал большое самообладание и проявил немалое присутствие духа: ведь если уж говорить начистоту, его визит предназначался одной Амелии, и он никак не ожидал, а возможно, и менее всего желал застать дома самого капитана. Поэтому необычайную радость, которую он с такой быстротой изобразил на лице, неожиданно увидя своего друга, следует приписать тому благородному искусству, которое можно постичь лишь в тех превосходных школах, именуемых в некоторых странах Европы двором. Пройдя там выучку, люди приобретают способность по своему желанию так же свободно менять выражение лица, как и наряды, и с такой же легкостью облекаться в личину дружелюбия, с какой они натягивают на плечи богато расшитый камзол.

Когда полковник и священник ушли, Бут сообщил Амелии о полученном им приглашении. Пораженная этой новостью, она обнаружила столь очевидные признаки замешательства и тревоги, что это никоим образом не ускользнуло бы от внимания Бута, если бы в душе его шевельнулось хотя бы слабое подозрение и подсказало ему, куда следует обратить взгляд; ведь подозрительность – это, без сомнения, могучее увеличительное стекло, которое помогает нам отчетливо разглядеть почти все, что происходит в чужих душах; если же к нему совсем не прибегать, – нет ничего более пораженного слепотой, нежели человеческая природа.