Генри Филдинг - Амелия

В таком расположении духа доктор Гаррисон решил посетить Амелию вторично, но неподалеку от дома миссис Эллисон его встретил сержант, который тотчас не преминул ему представиться. Узнав своего прежнего слугу, священник отправился с ним в кофейню, где получил от него такой отчет о Буте и его семье, что попросил сержанта немедленно проводить его к Амелии; новый приход доктора Гаррисона и послужил тем целительным снадобьем, о, котором мы упоминали в конце девятой главы предшествующей книги.

Тогда же священник получил вполне удовлетворившее его объяснение относительно увиденных им накануне безделушек, которые вызвали у него такое неудовольствие и из-за которых на голову бедного Бута обрушилось столько бедствий. Амелии удалось также в какой-то мере рассеять недоумение священника по поводу всего того, что он слышал о поведении ее мужа в провинции; она заверила доктора Гаррисона своей честью, что Бут сумел бы убедительно ответить на каждое обвинение относительно его поступков и что такой беспристрастный и добросердечный человек, как священник, без сомнения, полностью оправдал бы его и счел без вины пострадавшим неудачником, который заслуживает скорее сочувствия, но никак не гнева или враждебного к себе отношения.

Достойный священнослужитель отнюдь не стремился отыскивать доказательства, дающие ему основания осудить капитана или оправдать собственные карательные меры; напротив, он от всей души радовался всему что свидетельствовало в пользу его друга и с готовностью внимал словам Амелии. Священника побуждала к этому не только давняя к ней привязанность и доверие, но и сострадание к ее нынешнему положению, хуже которого невозможно было себе представить, ибо он застал ее в минуту крайнего отчаяния с двумя плачущими малютками, приникшими к своей несчастной матери. Человеческая природа едва ли может предстать перед благожелательным сердцем в более трагическом виде, и такое зрелище служит для очевидца куда более веским поводом для горя и слез, нежели если бы ему довелось увидеть всех когда-либо опустошавших сей мир героев, повешенными на одной веревке.

Доктор Гаррисон, как и следовало ожидать, проникся этим зрелищем. Первым делом он попытался утешить этих несчастных и настолько в этом преуспел, что Амелия почувствовала в себе достаточно сил, чтобы дать ему необходимые разъяснения, о коих мы уже упоминали, после чего он объявил ей, что сейчас же пойдет и освободит ее мужа, а как именно все это произошло, мы уже рассказали выше.

А теперь возвратимся к тому моменту нашего повествования, на котором мы остановились в конце предыдущей книги.

Как только капитан и его друзья подъехали к дому, в котором жил сержант Аткинсон, Бут стремглав бросился наверх к своей Амелии; я не стану пытаться описать их встречу. Одно несомненно: едва ли когда бывало более нежное и радостное свидание. Позволю себе лишь заметить, что как ни редки эти краткие прекрасные мгновенья, доступные только истинно возвышенным душам, они в действительности намного драгоценнее самых длительных наслаждений, которые могут выпасть на долю душ низменных.

В то время как Бут и его жена услаждали свои сердца проявлениями самой упоительной взаимной нежности, доктор Гаррисон был всецело увлечен игрой с малышами. Когда мальчуган очень уж расшалился, священник сказал ему:

– Если ты не будешь слушаться, я опять уведу от тебя твоего папу.

– Опять, сударь! – воскликнул ребенок. – Так это, значит, вы в прошлый раз увели его от нас?

– Допустим, что так, – ответил священник, – неужели ты не простил бы мне этого?

– Да, я простил бы вас, – воскликнул ребенок, – ведь христианин должен прощать всех, но я бы вас до конца жизни ненавидел.

Ответ мальчика пришелся священнику настолько по душе, что обняв его, он крепко его расцеловал. Как раз в это время в комнату вошли Бут и его жена, и священник спросил, кто из них наставлял сына в вере. Бут ответил, что вся заслуга, как он должен признать, принадлежит Амелии.

– А я скорее склонен был считать мальчика учеником своего отца, – заявил священник, – поскольку он производит впечатление истинно воинствующего христианина и исповедует ненависть к врагу с подобающей долей милосердия.

– Как же это, Билли? – воскликнула Амелия, – по-моему, я тебя этому никак не учила.

– Так ведь я, мама, не сказал, что буду ненавидеть моих врагов, – отвечал мальчик, – я только сказал, что буду ненавидеть папиных врагов, а уж в этом, мама, по-моему, нет ничего дурного; да я уверен, что в этом нет ничего дурного, потому что тысячу раз слыхал, как ты сама говорила это.