Генри Филдинг - Амелия

– Я не меньше вас ненавижу и презираю это слово, – воскликнул священник, – однако у вас, полковник, ложное представление о трусости. Кем же были в таком случае все греки и римляне; неужели все они были трусами? А между тем доводилось ли вам когда-нибудь слышать, чтобы у них было распространено то бессмысленное убийство, которое мы называем дуэлью.

– Разумеется, доводилось, и не раз, – подтвердил полковник. – О чем же тогда еще идет речь в Гомере мистера Поупа, как не о дуэлях? Разве этот, как там его имя, ну, словом, один из Агамемнонов [251]– не дрался с этим жалким негодяем Парисом? А Диомед… с этим… как там его зовут? И Гектор с… опять забыл его имя, ну, одним словом, с закадычным другом Ахилла; [252]а потом и с самим Ахиллом тоже? Да что там, возьмите Драйденова Вергилия, [253]ведь там почти нет ничего другого кроме драк?

– Вы, я вижу, полковник, человек завидной учености, – заметил священник, – однако…

– Благодарю вас, вы очень любезны, – сказал полковник. – Нет, сударь, я не претендую на ученость, но кое-что читал и не стыжусь в этом признаться.

– Однако уверены ли вы, полковник, – продолжал священник, что вы не допустили здесь небольшую ошибку, поскольку я склонен думать, что и мистер Поуп, и мистер Драйден (правда, я не могу сказать, что прочел когда-нибудь хотя бы одно слово в их сочинениях) повествуют о войнах между народами, а не о дуэлях между отдельными людьми; я не припомню ни одного подобного примера во всей греческой или римской истории. Одним словом, дуэли – это более поздний обычай, введенный варварскими народами уже во времена христианства, хотя он и является прямым и дерзким вызовом законам христианства и, следовательно, для нас куда более греховен, нежели это было бы для язычников.

– Выпейте-ка лучше немного, доктор, – воскликнул полковник, – и давайте переменим тему, потому что мы с вами, я вижу, никогда на этот счет не договоримся. Вы ведь церковнослужитель, и я не рассчитываю на то, что вы будете говорить откровенно.

– Надеюсь, мы с вами оба принадлежим все же к одной церкви, – вставил священник.

– Я принадлежу к англиканской церкви, сударь, – ответил полковник, – и готов защищать ее до последней капли крови.

– С вашей стороны весьма великодушно, полковник, – воскликнул священник, – что вы готовы так ревностно защищать религию, которая вас неизбежно осудит.

– Вам очень повезло, доктор, вскричал полковник, – что вы носите рясу, ибо, клянусь честью мужчины, если бы кто-нибудь другой посмел сказать мне то, что вы сейчас произнесли, я бы заставил его проглотить эти слова; да, будь я проклят, и с моей шпагой в придачу.

Бут начал опасаться, как бы этот спор не стал слишком жарким, поскольку честь полковника вместе с выпитым шампанским могли бы увлечь его так далеко, что он забыл бы о подобающем уважении к одеянию священника, которое он только что неоднократно провозглашал на словах. Он счел поэтому за лучшее вмешаться в их спор и сказал, что полковник совершенно прав, предлагая переменить тему, так как принять вызов на дуэль – значит нарушить законы христианского учения, а отказаться от них – значит нарушить законы чести.

– И вы должны признать, доктор, – добавил он, – что это очень тяжкое требование, поскольку человек должен заплатить за это своей честью; и особенно для солдата, который теряет в таком случае в придачу еще и средство к существованию. [254]

– Ну как, сударь, – сказал полковник с торжествующим видом, – что вы на это скажете?

– А то и скажу, – ответил священник, – что быть осужденным навеки небесами куда тяжелее.

– Возможно, что и так, – отозвался полковник, – но, несмотря на все это, будь я проклят, если стерплю оскорбление от кого бы то ни было на свете. И, тем не менее, я считаю себя истинным христианином, не хуже всякого другого. Я держусь правила: никогда не наносить оскорбление и никогда не сносить его; я считаю, что это правило истинного христианина, и ни один человек никогда не убедит меня в противном.

– Вот и прекрасно, сударь, – заключил священник, – коль скоро вы так решили, надеюсь, ни один человек не осмелится вас оскорбить.

– Весьма вам обязан за вашу надежду, сударь, – воскликнул полковник, ухмыльнувшись, – но если кто-нибудь все же на это осмелится, он будет весьма вам обязан, если вы одолжите ему свою рясу, потому что, клянусь честью мужчины, никто из тех, на ком нет юбки, не отважится меня оскорбить.

На протяжении всего этого спора полковник Джеймс не принимал в нем никакого участия. Сказать по правде, его мысли были заняты совсем другим, а чем именно, читателю будет, конечно, нетрудно догадаться. Очнувшись, однако, от своих мечтаний, и услыхав несколько последних фраз, он обратился к своему шурину и спросил его, с какой стати он затеял обсуждение этой темы с доктором Гаррисоном, джентльменом духовного звания?