Генри Филдинг - Амелия

– Храни вас Бог, сударыня, да ведь это же мой господин. Силы небесные, видать рассудок совсем у моей хозяйки помутился, коли она даже вас, сударь, не узнает!

О чем в эту минуту думал Аткинсон, сказать не берусь; Замечу лишь, что выражение его лица было в этот момент не слишком глубокомысленным. Он дважды пытался было взять миссис Беннет за руку, но та поспешно ее вырывала и, поднявшись с кресла, объявила, что чувствует себя уже вполне сносно, а затем попросила Аткинсона и служанку удалиться. Те тотчас повиновались, причем у сержанта был при этом такой вид, словно он нуждался в утешении едва ли не более дамы, для помощи которой его призвали.

Существует прекрасное правило: либо доверять человеку всецело, либо вовсе ему не доверять, ибо тайну может нередко без всякого злого умысла выболтать тот, кто посвящен в нее лишь наполовину. Одно несомненно, что слова служанки породили в душе Амелии определенного свойства подозрения, которые отнюдь не были рассеяны поведением сержанта; проницательные читатели могут точно так же сделать на сей счет кое-какие предположения, в противном случае им придется повременить, пока мы сами ему в надлежащее время этого не растолкуем. А теперь мы возвратимся к истории миссис Беннет; после многочисленных извинений рассказчица перешла к материям, о коих речь пойдет в следующей главе.

– Вполне осознав, какой позор я навлекла на своего мужа, я упала к его ногам и, обнимая его колени, которые я омывала слезами, стала заклинать его терпеливо меня выслушать. Я сказала, что, если мои признания его не удовлетворят, я готова пасть жертвой его гнева. Я уверяла его и притом от чистого сердца, что, если он вздумает тотчас же собственными руками со мной расправиться, я страшилась бы только губительных последствий свершенной кары для него самого.

Немного успокоившись, мистер Беннет согласился выслушать меня до конца. И тогда я чистосердечно поведала ему обо всем случившемся. Он слушал меня с глубоким вниманием, а потом, тяжело вздохнув, воскликнул: «О, Молли, я верю каждому вашему слову. Вас склонили к этому обманом; вы неспособны на такую низость, на такую жестокость и неблагодарность». Возможно ли описать перемену, которая вдруг произошла с мужем? Он был так ласков, так нежен, так сокрушался о своем недавнем обращении со мной… Я не в силах говорить об этом… у меня снова начнется приступ… вы уж извините меня.

Амелия попросила собеседницу не касаться того, что вызывает у нее столь сильное волнение, и миссис Беннет продолжала:

– Мой муж, в отличие от меня нисколько не сомневавшийся в виновности миссис Эллисон, заявил, что ни на час не задержится в ее доме. Перед тем как отправиться на поиски нового семейного пристанища, он вручил мне все наличные деньги для расчета с хозяйкой, а на тот случай, если сумма окажется недостаточной, собрал всю нашу одежду, с тем чтобы я могла оставить ее в залог; уходя, он торжественно предупредил меня, что, если ему доведется столкнуться с миссис Эллисон, лицом к лицу, он за себя поручиться не может.

Навряд ли можно описать словами поведение этой изворотливой особы, до того была она со мной обходительна и великодушна. Она сказала, что гнев моего мужа ей вполне понятен и что ничего другого нельзя было и ожидать; конечно же, все на свете должны ее осудить… собственный дом стал ей теперь ненавистен почти так же как и нам, а к своему кузену она, если это только возможно, испытывает еще большее отвращение. Одежду нашу, разумеется, можно оставить на месте, но завтра же утром она непременно нам ее пришлет; она не допускает и мысли о том, чтобы присвоить чужое, а возврата ничтожного долга она согласна ждать сколько угодно; все же миссис Эллисон следует отдать должное: при всех своих пороках она не лишена и некоторой доброты.

– Да, что и говорить, не лишена некоторой доброты! – воскликнула в негодовании Амелия.

– Не успели мы как следует обосноваться на новом месте, – продолжала миссис Беннет, – как муж стал жаловаться, что у него внутри что-то болит. Он высказал опасение, что в порыве ярости, видимо, надорвал свои внутренности. Что касается скверной заразы (мне непереносимо даже вспоминать об этом), то после искусного врачевания от нее вскоре не осталось и следа, однако недуг, точивший мужа изнутри, не поддавался никаким лекарствам, становился все более мучительным и ни на минуту его не отпускал, пока не свел в могилу.