Генри Филдинг - Амелия

Теперь, когда дело разъяснилось, миссис Беннет стала поздравлять Амелию, а та, в свой черед, с необычайной сердечностью – выражать ей свою признательность. Мы, однако же, не будем заполнять страницу взаимными излияниями обеих дам, а возвратимся вместо этого к истории миссис Беннет, продолжение которое читатель найдет в следующей главе.

– Едва милорд удалился, – возобновила свой рассказ миссис Беннет, – ко мне пришла миссис Эллисон. Узнав о случившемся, она повела себя так, что без труда поколебала мою уверенность в ее виновности и очень скоро совершенно обелила себя в моих глазах. Она исступленно бранила милорда, клялась, что не потерпит более ни минуты его присутствия в своем доме и отныне никогда с ним не заговорит. Одним словом, ни одна даже самая добродетельная женщина на свете не могла бы выказать большего презрения и негодования к совратителю.

Угрозу отказать милорду от дома миссис Эллисон побожилась осуществить без малейшего промедления, однако немного погодя, словно опамятовавшись, она сказала: «Впрочем, решайте сами, дитя мое, ведь я забочусь о ваших же интересах: не вызовет ли подобная мера подозрения у вашего мужа?» Я ответила, что это меня нисколько не заботит, что я сама намерена рассказать ему обо всем, как только его увижу, что я ненавижу себя и не дорожу теперь больше ни своей жизнью, ни чем бы то ни было на свете.

Но миссис Эллисон сумела успокоить меня и убедить в полном отсутствии вины с моей стороны, а против такого довода устоять трудно. Короче говоря, ей удалось переложить в моих глазах всю ответственность на милорда и склонить к тому, чтобы скрыть происшедшее от мистера Беннета.

Целый день я не выходила из своей комнаты и никого, кроме миссис Эллисон, не видела, стыдясь взглянуть кому-нибудь в лицо. На мое счастье, милорд уехал в деревню, не попытавшись встретиться со мной, иначе при его появлении, я, наверное бы, сошла с ума.

На следующий день я сообщила миссис Эллисон, что съеду от нее в ту же минуту, как только милорд возвратится в Лондон, но не из-за нее (я и в самом деле не считала ее соучастницей), а из-за милорда, с которым твердо намерена никогда больше, насколько это будет в моей власти, не сталкиваться. Она ответила, что если причина только в этом, то мне нет никакой надобности переезжать, поскольку милорд сам съехал от нее нынче утром, видимо, рассерженный обвинениями, с которыми она обрушилась на него накануне.

Это еще более укрепило мое мнение о ее непричастности, и с того дня вплоть до нашего с вами знакомства, сударыня, она не совершила ничего такого, что заставило бы меня в этом усомниться. Напротив, миссис Эллисон оказала мне немало услуг, и, в частности, благодаря ее ходатайству я получаю от милорда сто пятьдесят фунтов в год; ей нельзя отказать в великодушии и добросердечии, хотя недавние события и убедили меня в том, что она была причиной моей гибели и пыталась и вас заманить в ту же самую ловушку.

Возвратимся, однако, к моей печальной истории. Мистер Беннет вернулся точно в обещанный день, и я не в силах описать, в каком душевном смятении я его встретила. Очевидно, только усталость с дороги и досада, вызванная напрасной поездкой, помешали ему заметить мое состояние, слишком, как я опасалась, бросавшееся в глаза.

Все его надежды оказались тщетными: никакого письма от епископа приходский священник не получал, а о послании милорда он отозвался с самой презрительной усмешкой. Впрочем, несмотря на усталость, мистер Беннет, даже не присев с дороги, осведомился, дома ли милорд, желая немедля засвидетельствовать ему свое почтение. Несчастному и в голову не могло прийти, что милорд, как я потом узнала, морочил его своими росказнями насчет епископа, и еще менее того он мог заподозрить, что ему нанесли тяжкое оскорбление. Но милорда – этого негодяя – не было тогда в Лондоне, и потому с изъявлениями благодарности мужу пришлось повременить.

Мистер Беннет возвратился в Лондон поздно вечером в субботу; это не помешало ему на следующий же день приступить к своим церковным обязанностям, однако я под разными предлогами осталась дома. Это был первый отказ, который я себе позволила за всю нашу совместную жизнь, но я чувствовала себя настолько недостойной, что присутствие мужа, прежде приносившее мне столько радости, стало теперь моей мукой. Я не хочу сказать, что сам вид его был мне ненавистен, но должна сознаться: мне было стыдно, да, стыдно, и страшно смотреть ему в лицо. Меня преследовало, сама не знаю, какое чувство, – хотелось бы надеяться, что его нельзя назвать чувством вины.