Роберт Говард - Стервятники Техаса

Каждый раз, вспоминая об этом, Крошка готов был проклинать последними словами нелепый случай и себя самого. В глазах десятка свидетелей он совершил безжалостный, бесчеловечный поступок. Откуда им было знать, что всепоглощающий ужас перед мерзкими гадинами, который преследовал его с младенческих лет, на мгновение заставит его спятить? Он никого не сумеет убедить в том, что не отдавал отчета в своих действиях, разряжая револьвер в безобидного зубоскала.

А коль скоро, к худу или добру, в Крошке все же осталось достаточно обычных человеческих слабостей, чтобы не желать раскачиваться в петле на высоком суку, он день и ночь скакал по прерии, не щадя своего мустанга, и отнюдь не случайно наведался в лагерь Черного Джима Бакли. При виде Крошки, покрытого толстым слоем пыли и одуревшего от проведенных верхом бессонных ночей, Черный Джим не выказал ни малейшего удивления.

— Рад тебя видеть, Крошка, — сказал он. — Я все гадал, когда же тебе хватит ума примкнуть к нашему брату и выйти на большую дорогу. Разве может такой талантливый человек ишачить за один доллар в день, погоняя буренок? А у нас для тебя дело всегда найдется.

В лагере вместе с Бакли находились Фрэнк Рейнольдс и Дик Брилл — матерые бандиты и головорезы с внушительным списком жертв, такие же неотесанные, дикие и свирепые, как и нагорье, ставшее их родиной. Бакли представил им Крошку, буркнул всего несколько слов — и они с готовностью приняли в свой круг нового человека, но не потому, что доверяли вожаку или хотели подружиться с Крошкой. То была стая голодных волков, сплотившихся благодаря желанию выжить, и к своим они относились с не меньшей опаской, чем к врагам. Для этих людей как будто не существовало ценностей, общепринятых для большей части человечества, и их не пугала вероятная расплата за такое пренебрежение. Жизнь они вели неистовую и лихую, не признавая препятствий осуществлению своих желаний, и соответствующим образом умирали, всегда с оружием в руках, всегда от чужой пули, испрашивая у судьбы не больше милости, чем находили в собственном сердце.

— Я знаю Крошку еще по Пекосу, — кратко объявил Бакли. — Тогда я еще называл его настоящим именем — Стив Эллисон. Не слышал, чтобы он в то время кого-то тряс или потрошил, но, когда нужно было прострелить кому-нибудь голову, он работал, как настоящий мастер. Да вы и сами, небось, о нем слышали.

Его товарищи закивали, глядя на него все с тем же звериным выражением. Репутация Крошки рано или поздно должна была сыграть с ним злую шутку. Рано или поздно она должна была вынудить его отказаться от нормальной жизни. Когда человека все поголовно знают как искусного стрелка, когда за ним тянется вереница трупов, он обречен стать либо защитником, либо нарушителем закона. Обстоятельства сложились так, что Крошке пришлось выбрать последнее. На роль простого ковбоя он не годился.

— А я давно уже держу на прицеле одну работенку, — сказал Бакли. — Все выжидал, надеялся найти парня, которому она по зубам. Ты будто знал, когда приехать, Крошка.

— Стадо или железная дорога? — осведомился Крошка.

— Касса за сданный уголь. Троим будет тяжеловато с этим справиться. Нужен человек, который еще не успел намозолить тут глаза, так что работенка аккурат для тебя. Теперь слушайте…

Бакли присел на корточки и, царапая землю острием ножа для потрошения туш, стал чертить план предстоящего набега. Этот план, который он излагал очень четко и связно, отличался той ловкостью и смекалкой, которые сделали Бакли одним из самых авторитетных людей на избранном им поприще. Все трое бандитов склонились над схемой и следили за объяснениями главаря с напряженным вниманием. Была в лицах этих людей некая хищная, волчья целеустремленность, по-видимому, и отличавшая их от большинства рода человеческого. И на лице Крошки это выражение читалось сейчас так же ясно, как и на более угрюмых и свирепых лицах его новых товарищей.

— Завтра с утра мы едем встречаться с Коротышкой, он дополнительно введет нас в курс дела, — сказал Бакли. — А ты, Билли, останешься здесь, будешь стеречь хижину. Не хочу, чтобы ты кому-то попался на глаза, пока дело не будет доведено до конца. Тебя не должны видеть вместе с нами, это может все испортить.

Бандиты разбрелись по койкам, а Крошка, уперев подбородок в бронзового цвета кулак, еще долго молча и неподвижно сидел перед догоравшим костром, словно прозревая в языках пламени безжалостную десницу судьбы, которая неумолимо толкала его, Крошку, на тропу преступной жизни. Все свои убийства, за исключением последнего, он совершил по крайней необходимости. Или, по крайней мере, убивал только на честных и равных поединках. Но пролитая кровь все равно вынуждала его постоянно скитаться с места на место, и он не знал ни отдыха, ни покоя. И все-таки до сего времени ему удавалось не переступать черту, за которой начиналось открытое противостояние закону. Подножка, поставленная ему на сей раз судьбой, заставила его пересечь эту черту. Что ж, так тому и быть! В некоем безрассудном приступе ярости он решил восстать против всемогущей прихоти случая и пройти до конца новую колею своего жизненного пути, до самой последней кровавой межи. Уж если ему суждено вступить в схватку с законом, он еще не раз скажет свое слово. Он не даст быстро свернуть себе шею. Он сделается грозой прерий, чтобы в памяти людей его преступления затмили поступки того Крошки, который вел честную, добропорядочную жизнь.